К одиннадцати часам утра поисковые группы, удостоверявшись, что следов нарушителей на участке больше нет, вернулись на заставу.
Тем временем пограничная служба продолжалась, и очередному наряду предстояло выходить на Границу. Уткин шел в нем и собирался в оружейку, чтобы подготовиться к службе.
Выпускал наряды этим утром замполит. Черепанова буквально только что зашил санитар после ранения. Медика прислали из отряда еще ночью, да только он сидел у нас до самого рассвета. Прапорщик отказался от медицинской помощи и повел нашу, перевооружившуюся группу в поиск.
Шеф же до сих пор не вернулся. Он оставался в тылу, вместе с начотряда, руководившим поиском, и сложно было сказать, когда же Таран вернется на заставу.
— У меня до двадцати часов наряд, — напомнил я, — если новая сработка, мне снова дорога на Границу."
"Уткин устало покивал.
Когда мы проходили мимо дверей сушилки, я замер. Услышал за ними тихое бренчание гитары.
— Чего это они? — Удивился Вася.
Я молча приоткрыл дверь. Сержант Мартынов, державший на колене небольшую классическую гитару, поднял на меня взгляд.
Он сидел в окружении остальных пограничников, участвовавших сегодня в ночном бою.
В сушилке клубился табачный дым, он поднимался к потолку и повисал там, становившись похожим на жиденький туманчик.
— Саша? — Сказал Стас Алейников и затянулся. — Чего ты там? Заходи.
— Ну я пойду… — тихо сказал Вася, — служба.
Теперь ему кивнул уже я.
Вася ушел, а я зашел в сушилку, закрыл за собой дверь.
— А знаете эту? — Спросил Дима Синицын, и затушил бычок в банке от консервов, — сержант, удружи.
Дай-ка гитарку.
Мартынов передал ему шестиструнную. Димка поудобнее устроился на табурете, положил гитару талией на калено, грифом немного вверх. Тихо заиграл нехитрые аккорды.
Я улыбнулся. Прошел и сел на свободный табурет. Под тихую музыку лица пограничников сделались серьезными. Знал я, что не в мелодии дело. Дело в бою, который мы сегодня пережили.
И Черепанов, на лбу которого красовалась теперь аккуратная повязка, и суровый Мартынов, и Стасик Алейников — все молчали.
Слушали. Только радиста Гамгадзе не было среди них. Грузин, видимо, был занят чем-то по службе.
Вдруг Синицын запел тихим, высоковатым, но бархатным голосом:
Тревога! Тревога!
— Тревожные трубы зовут.
Нас очень немного
Солдат, что в тревоге живут.
Тревога возможна,
И служба тревожна.
Стоит на границе солдат,
Ни шагу вперед,
Ни шагу назад.
Стоит на границе солдат,
Ни шагу вперед,
Ни шагу назад.
