Когда я сунул ему листик, особист быстро прочитал написанное.
— Значит сотрудничать мы не хотим, — сказал он, откладывая лист. — Чего ты тут понаписал?
— Все как было, товарищ капитан. Все, как вы попросили.
— Значит, говоришь, просто спрятался? Тебя просто не нашли духи?
— Просто спрятался, просто не нашли.
— Все это я и так знаю. Я читал документы.
— В таком случае, — я пожал плечами, — вы ничего больше от меня не услышите.
Сорокин аккуратно сложил листочек, сунул в карман. Потом недовольно буркнул:
— Свободен.
Я не сдвинулся с места.
— Свободен, Селихов, я что неясно выразился?
— Я жду ваших извинений, товарищ капитан.
— Чего? — Сорокин аж побледнел от злости.
— Вы обвинили меня в измене Родине. Это меня крайне оскорбило. Боюсь, просто так я это оставить не могу, и должен буду доложить о таком вопиющим факте своему командиру.
— Ты никому не доложишь, — неприятно искривил губы Сорокин.
— Нет. Если вы извинитесь. Вы задели мою солдатскую честь и патриотические чувства."
"Конечно же, такие пустые нападки задеть меня не могли.
За годы службы слишком толстой шкурой я оброс. Затронуть мои чувства было сложно. Да и докладывать шефу я ничего особо и не собирался. Мало мне других забот.
Однако, каюсь, грешен. Тут моя воля дала слабину, и я просто не удержался от того, чтобы поиздеваться над нахальным Сорокиным.
Я понимал, что все его обвинения — всего лишь высосанные из пальца домыслы. А еще то, что я теперь от него все равно так просто не отвяжусь. Появилась у особиста ко мне неприязнь.
Чего теперь заднюю давать? Все равно будет цепляться.
Сорокин уставился на меня, как змей на мангуста. Сверлил взглядом он меня долго. Долго молчал. Думал.
— Знаешь, что я понял сейчас, Селихов?
— Как бы правильнее сформулировать ваши извинения?
— Может, ты и не сговаривался с душманами, — он сделал вид, что не слышал моих слов, — Может, действительно тебе повезло, и ты каким-то чудом умудрился выбраться из той заварухи. Да только…
Не ответив, я вместо этого вопросительно приподнял бровь.
К чести особиста, он мой взгляд выдержал.
— На этом беседа окончена, — сказал капитан, не докончив свою прошлую мысль. Потом встал.
Сорокин взял фуражку, прошел к выходу и снял шинель с крючка у входной двери. Не прощаясь, тронул ручку.
— Товарищ капитан, — одернул его я.
Сорокин застыл. Нехотя обернулся.
— Разрешите обратиться.
— Разрешаю, Селихов, — неприятно пережевывая слова сказал Особист.
— Мы оба знаем, что нападок своих вы не прекратите.
