Никаких поблажек местным, даже тем, кто и правда забрел на другую сторону Пянджа совершенно случайно.
Примерно в полдень я вошел в комнату, где Пальма кормила своих щенят.
По понятным причинам овчарка все еще жила отдельно от остальных хвостатых пограничников. Ночевала в своем гнездышке.
По мере возможности я старался выводить ее на улицу хотя бы один — два раза в день.
Когда мы с Пальмой уходили, маленькие щенки, которые уже открыли глаза, но еще с трудом передвигались самостоятельно, закатывали настоящий вой и писк.
Скучали по мамке.
Я опустился у лежанки Пальмы. Собака глянула на меня веселым взглядом. Показав язык, быстро задышала. Стала робко махать хвостом.
К ее опухшей груди присосались щенки. Они лежали вдоль всего ее живота, а еще в куче — один на другом. Кутята сладко почмокивали, спрятав мордочки в мягкой брюшной шерсти своей матери.
— Ну что ты, Пальма, — сказал я, поставив ей полную миску каши, — как тут твои дела?
Пальма обнюхала воздух над миской, поднялась. Щенки посыпались на мягкое одеяло.
Принялись пищать как потерпевшие.
— Эх ты, — я схватил собаку за шкуру по обеим сторонам морды, заглянул ей прямо в светлые глаза. — Мамка неопытная. Кто ж так с детьми обращается?
Пальма сделала виноватую морду и попыталась лизнуть меня в нос. Я отстранился.
— Тьфу. Слюнявая. Ешь давай.
Сука отряхнулась и лениво направилась к миске. Стала громко хлебать, опустив острый нос в кашу.
Я глянул на щенят. Они все еще оставались черненькими, но в их маленьких голубых глазках, еще не проявивших свой настоящий цвет, уже читалось любопытство и живость все еще совсем зарождающего собачьего ума.
Щенки потихоньку начинали соображать.
В помете Пальмы оказалось восемь щенков, как и предсказывал Ваня Белоус. Из них мальчиками родилось пятеро кутят, остальные были девчонки.
Я улыбнулся, наблюдая, как один пухлый от своей мягкой шерсти щенок, поплелся на непослушных лапках за мамкой. Если другие визжали и крутили тупенькими носиками по сторонам, стараясь понять, куда же подевалась Пальма, то этот сообразил сразу.
Преодолевая складки одеяла, словно суровые холмы, он медленно, но упорно полз к маме, за пределы их лежанки.
— Эх ты, маленькая зараза, — с улыбкой проговорил я и взял щенка на руки.
Он посмотрел на меня с удивлением. Или, даже можно сказать, с настоящим возмущением. В крохотных его глазах-бусинках читалось явное: «Дядя, ты дурак? Положи меня обратно!»
— Сейчас, сейчас положу, — сказал я и вернул щенка на место, поближе к остальным.
