Босую ногу в яловом сапоге я уже успел сбить в кровь, но силой воли просто отринул ту боль, которую приносил каждый шаг. Тем не менее холодным умом я понимал, что скоро я просто не смогу идти дальше, окончательно истерев ноги. Не смогу чисто физически.
Едва я успел спрятать портянку, как услышал страшную ругань. Аллах-Дад кричал на какого-то душмана, тот орал на него в ответ. Они спорили и размахивали руками.
— Из-за чего весь сыр-бор? — Спросил я у Ахмада, присевшего неподалеку.
Перебежчик хмуро глянул на меня.
Сунул в рот маленький сухарь и с хрустом разжевал его.
— Малик недоволен решением Аллах-Дада взять вас с Курбаном с собой. Он считает, что вы сведете нас всех в могилу.
— Не без оснований, — с ухмылкой пожал я плечами.
Ахмад глянул на меня волком.
— Малик считает, что за Пяндж придется пробиваться с боем.
— Совершенно точно придется, — буднично сказал я.
— И говорит, что вас с Курбаном нужно убить здесь, чтобы вы небыли нам обузой, — мрачно уставившись на меня, сказал Ахмад.
Быстрая мысль промелькнула у меня в голове: а не остался ли мой брат, в прошлой моей жизни, здесь, в этой пещере? Впрочем, я быстро отогнал ее. На подобные думки сейчас не было времени.
— Полагаю, это было бы мудро, — пожал я плечами.
Ахмад даже удивленно раскрыл глаза.
— Шурави, ты что, совсем не боишься смерти? — Протянул он с сомнением.
— Шурави… — Хмыкнул я. — Давно ли ты сам стал их человеком?
Ахмад помрачнел.
— Я выбрал истинный путь. Выбрал настоящую веру.
— Ты можешь обманывать себя сколько хочешь, но факт остается фактом — тебя вынудили выбрать то, что ты выбрал.
Иначе — смерть.
— Я живу, служа священной цели, — попытался оправдаться Ахмад.
Кажется, он смутился. Взгляд его карих глаз наполнился каким-то смятением.
— У тебя остались родственники в Союзе? — Спросил я.
Ахмад молчал.
Я хмыкнул. Вздохнул.
— Знаешь, Ахмад, есть такая старая мудрость: те, кто между войной и позором выбирают позор, получают и войну, и позор.
Перебежчик снова не ответил.
Он только спрятал от меня взгляд. Сунул в рот очередной сухарь.
— Чем ты занимаешься у них, Ахмад?
— Я надсмотрщик над рабами, — нехотя ответил тот.
— Полицай, — неприятно улыбнулся я. — Ну что ж. Ты стал их цепным псом. Для них ты просто оборванец, который никогда не станет своим. Когда запахнет жареным, на тебя первого же падут подозрения. И первым же тебя пустят под нож.
И вновь перебежчик не нашел, что ответить. Внезапно он вздрогнул на своем камне.
