— Ничего там про Нарыва неслышно? — Спросил Ваня Белоус, топающий старшим Наряда.
Его верный Ворон бегал вокруг. Ваня спустил собаку с поводка и тот старательно обнюхивал пограничную тропу, КСП и все близлежащие кусты, что попадались ему на пути.
За Белоусом шел я. Дальше в колонну по одному следовали остальные трое пограничников: Клим Вавилов, Богдан Семипалов и Ильяс Сагдиев.
Мы следовали дозором по правому флангу. Прошли скалистую часть, у самого берега Пянджа. Дальше пограничная тропа уходила вверх, где тянулась система.
Однако, прежде, чем и нам туда завернуть, мы должны были пройти дальше, под скалами, к озерцу с водопадом, а потом выйти к пологому, поросшему кустарником и низкорослыми молодыми топольками склону.
— Слышал, собирается возвращаться. Вроде как комиссию прошел, — ответил я.
— Быстрей бы, — задумался Ваня, — без него сложновато.
— А будет еще сложнее. И веселее, — сказал я.
— Эт ты про Тарана с Пальмой? — Обернулся Ваня и поправил автомат на плече.
— Ну. Будут все отделение наше мурыжить, как он завтра в отряде во всем признается.
Докапываться станут, почему так вышло со служебной собакой.
— Ну да… — вздохнул Белоус. — Надо признаваться. Кутята-то растут. Глаза уже пооткрывали.
Дальше шли в молчании. Ворон мелькал туда-сюда черной тенью.
Когда подбегал к реке, Ваня тут же одергивал пса, ругал. Приказывал вернуться.
Быстро смекнув, что к Пянжу ему лучше не соваться, Ворон принялся обследовать кусты, растущие немного впереди, под скалами, что распростерлись по левую руку.
Когда пограничники, растянулись в редкую цепь, а мы с Белоусом немного оторвались вперед, Ваня сказал мне:
— Саш, а ты про Вавилова слышал?
— А кто ж про его отца не слышал?
— Да нет. Я не про то, — обернулся Ваня.
Я не ответил ему, только вопросительно приподнял бровь.
— Семипалов же с Климом хорошо дружит, — начал Белоус, — Вот Богдан мне и шепнул сегодня, что недобрые у него мысли относительно своего друга.
— Какие же?
— Да такие… Плохие, в общем-то.
Богдан говорит, что если раньше Клим грустный ходил, то теперь стал каким-то озлобленным. Даже, говорит, жестоким. Словно обиделся на весь свет.
— Ему кажется несправедливым, что отца не меняют, — сказал я. — Понять можно.
— Таран его к себе вызывал. Убеждал, что начальство договорится. Что все хорошо будет, а тот сидел, как воды в рот набрал да молчал.
Я снова не ответил, переступая большие камни, которых было в избытке на берегу горной реки.
