— Может, — помрачнел Лазарев, — напомнить, что было, когда ты, Селихов, привёл меня сюда, на Шамабад, в наручниках?
— Я жду, — невозмутимо сказал я, — прикажите арестовать меня прямо сейчас.
Лазарев поджал губы. Внешне он казался совершенно спокойным, разве что во взгляде его поблёскивала раздражительность вперемешку со злостью. И тем не менее по лицу его, по тому, как нервно он крутил большими пальцами сплетённых рук мельницу, я понимал, что он раздумывает. Решает, как ему поступить.
— Это будет произвол, — снова выступил вперёд Ковалёв, — если вы отправите старшего сержанта Селихова на гауптвахту — знайте, завтра же я подам рапорт о переводе на другое место службы.
Я не стану служить там, где не уважают совсем никаких правил!
«Вот как. А Ковалёв-то оказался смелым парнем, — подумал я, — принципиальным. Кажется, я начинаю его уважать».
Ковалёв при этом глянул на меня. Решительный взгляд его тут же стал несколько растерянным. Он не выдержал смотреть мне в глаза и торопливо отвел их.
Несколько замешкавшись, сказал:
— Ничего личного, Селихов. Меня волнует только надлежащее исполнение правил.
Ничего не сказав ему в ответ, я только хмыкнул. Зато обратился к Лазареву:
— Не многовато ли происшествий для одного дня, а, товарищ старший лейтенант? И меня на губу, и рапорт от товарища замбоя. У начальства будут вопросы.
Ни единая мышца не дрогнула на лице Лазарева. Только лишь большие пальцы продолжали торопливо мелькать в сплетённых у него на животе руках.
А потом он внезапно вдохнул.
— Ладно. Кажется, я погорячился.
Такая его реакция, откровенно говоря, меня удивила. Я ожидал, что он, как настоящий баран, станет упираться до конца. Станет психовать, закатит истерику, но точно не включит заднюю.
Даже пограничники принялись переглядываться в полнейшем недоумении."
"— П-правда? — округлил глаза Ковалёв.
— Правда, — Лазарев медленно встал. — Товарищи пограничники, а также вы, товарищ лейтенант. Выражаю вам свои извинения. Признаю — погорячился.
Первый опыт у меня в должности начальника заставы. Раньше только зампалитом служил. Так что вы понимаете, все допускают ошибки. Ну и я допустил. Потому впредь заверяю — такого больше не повторится.
Нарыв, наблюдая за Лазаревым, даже приоткрыл рот.
Его извинения стали для остальных погранцов обезоруживающими. Для меня — в высшей степени подозрительным.
«Всё, что делается тут, на Шамабаде, будет служить благой цели» — вспомнились мне слова Тарана.
