Погрешность

Хочется просто быть, знать, что она думает, чего хочет. Она по капле вытягивает из него чувства, словно заколдовывает. Ее мягкость и непосредственность подкупают, рушат все созданные до этого границы.

Поцелуй становится глубже, Улькины пальцы проворно задирают на нем футболку, требуют ее снять. Вслед за футболкой на пол летит ее серенькая майка. Небольшая упругая грудь вздымается, а с губ срываются тихие стоны от прикосновений.

Девичьи ресницы подрагивают, пальцы сильнее впиваются в плечи.

— Я хочу, чтобы у нас все было по-настоящему, — разводит ноги шире, немного привстав.

— Для тебя это будет не очень приятно.

— Знаю. И я подготовилась, чуть-чуть, — вытаскивает презерватив из своих шорт. — У меня растяжка, и я справлюсь.

В ней полно азарта, интереса и страха. Она разрывает фольгу, чувствуя, как дрожат пальцы. Понимает, что Степа это замечает, краснеет, тянется к ширинке, но он обхватывает ее запястья, отводит чуть в сторону. Спускает брюки, лишая ее возможности грохнуться в обморок от волнения и неуверенности.

Стягивает с ее стройных ножек розовые шорты, белые трусики, не переставая целовать. Он покрывает мелкими поцелуями ее шею, провоцируя тело пускать все новые и новые порции мурашек.

Ульяна раскатывает презерватив по толстому вздыбленному члену, упираясь коленями в диван. Привстает, ахая от чувства наполненности. Его пальцы погружаются в нее, обводят скользкий клитор, потирают его до ноющих, несдерживаемых ощущений. Ульяна извивается в его руках, чувствует приближающийся взрыв.

Прижимается ближе, глотает собственные всхлипы. Ее трясет, теперь уже от удовольствия, от разрывающего тело наслаждения. Она сочится желанием и бешеным нетерпением. Второе играет с ней злую шутку. Никольская не поддается, сопротивляется Степиному желанию уложить ее на спину. И опередив его, резко опускается, вбирая в себя мужскую плоть до основания.

Громов замирает, кажется, даже не дышит. Только крепче сжимает ее талию под своими ладонями.

Ульяна открывает глаза, по щеке скатывается одинокая слезинка.

Она не ожидала, что это будет так. Предполагала дискомфорт, но не настолько. Плюс отчего-то верила в байки о том, что от шпагатов она давно уже перестала быть девочкой.

— Ты как? — Громов стирает слезу с ее щеки поглаживающим движением большого пальца.

— Оказалось больнее, чем я думала, — вздыхает, чувствуя непривычную наполненность внизу, но боится пошевелиться, кажется, стоит только шелохнуться, и боль вернется.