Погрешность

— Когда ты рядом, я верю, что справлюсь, — Никольская поджала губы, а после расплакалась, громко, так, как не могла позволить себе при родителях. При них, особенно при маме, она была обязана держаться, казаться веселее, увереннее, чем есть, а сейчас, при Степе, она больше не могла сдерживать эмоций. Не могла терпеть ту дикую душевную боль. Не могла бороться со своими страхами и отчаянием. Внутри было так темно и пусто, но здесь, рядом со Степой, она также чувствовала невероятное душевное тепло, оно окутывало каждый уголок ее тела, сознания, призывая отпустить, разжать пальцы, до боли стиснутые в кулак, и поверить.

— Значит, я буду рядом всегда. Тебе что-нибудь принести?

— Я очень хочу кофе, но мама опять начнет читать нотации.

— Я принесу.

— Не надо, не уходи, — Улька встрепенулась, — потом.

— Ладно.

Она боялась его отпустить, а он и не хотел уходить. Тишина, повисшая над ними, объединяла, они понимали друг друга без слов.

Степа не сразу заметил, что она уснула, но даже во сне Ульяна продолжает льнуть к нему, цепляться за футболку и что-то шептать.

Сбежав по лестнице в небольшое кафе, Степан берет трехсотмилиллитровый стакан кофе, сталкиваясь здесь с родителями Ульяны. Они сидят совсем близко, за круглым столиком, у них растерянные и понурые лица.

— Что-то произошло? — Степан присаживается на пустующий стул, а Никольская раздраженно отворачивается.

— Пришел ответ из немецкой клиники. Они берутся за операцию, прогнозируют очень хорошие результаты…

— Это же прекрасно, — Громов делает глоток кофе и слегка прищуривается.

— Это прекрасно, мы не ожидали такого скорого ответа. Они предлагают транспортировать Ульяну уже на следующей неделе, считают, что затягивать не стоит.

— В чем проблема?

— Мы думали, что у нас будет время…

— В деньгах, — повышает голос, и довольно эмоционально произносит Олеся Георгиевна, — проблема в деньгах! Они просят очень болшую сумму, которую мы не успеем собрать до отлета.

— Сколько?

Артур Павлович протягивает Степану свой телефон с открытым письмом в электронной почте.

— Внушительно, — Громов кивает, — я думаю, что смогу помочь.

Никольская же смотрит на Степана с неверием, ждет подвоха.

— С чего вдруг такие жертвы, для чужой…

— Она мне не чужая. Смиритесь с этим.