После них еще неделю руки не шевелятся, а при попытке прикоснуться к чему-нибудь искра все время проскакивает, ― улыбнулась она. ― Валер специально для наших девочек, что из учениц, заклинание придумал. Чтобы не приставали."
"Ай да Валер, какой умный мужик был. А то другой научит только самым сильнейшим боевым заклинаниям вроде «невидимого молота» или «сожжения души», а потом ученицу из-за какого-нибудь кабацкого приставалы под суд ― и в тюрьму. Плюс «Внутренний щит» на год, после которого про колдовство навсегда забыть можно.
А этот придумал что-то адекватное.
― Но все же лучше избегай применять, ладно? ― попросил я ее. ― Незачем афишировать, что ты колдунья. Ты у нас вроде тяжелого оружия: если никто не будет знать, что ты можешь, ― у нас всегда будет преимущество.
― Понимаю, ― кивнула она.
Ну и умница, раз понимает. А вообще будем надеяться, что до скандала не дойдет. Все же жандармов полно, и войска в деревне. Нормальные люди поостереглись бы буянить.
Осталось выяснить, насколько эти нормальные, потому что навелись на женщин они конкретно, и мое присутствие не поколебало их решимости ни на минуту. Пели они даже громче, смотрели, не отрываясь, а после «Шумел камыш» затянули «Окрасился месяц багрянцем», что тоже укладывалось в традиционный репертуар для таких случаев. Гармонисту налили, дали золотой, так что он тянул свою гармонь от плеча до колена и обратно, старясь, как мог. Изделие армирских[76] мастеров стонало, завывало и рвало душу.
― Ну надо же, как стараются! ― повернулась к нам Лари. ― Маша, ты им точно нравишься.
― А ты? ― огрызнулась Маша.
― А я нравлюсь тебе. Я знаю, ― ответила демонесса таким томным голосом, что Маша расплескала свой морс ― правда, с примесью водки.
С этими словами демонесса закинула одну великолепную ногу в длинном сапоге на другую таким движением, что певцы на мгновение сбились. А затем ослепительно улыбнулась, прикрыв, правда, клыки. А я понял, что теперь проблем точно не избежать.
«Певцы» продолжали петь, но от стойки оторвался высокий, худой, плечистый человек с темной щетиной и наголо бритой головой, на которой выделялись черные, глубоко посаженные глаза. Он словно из пещеры смотрел на мир из-под низко нависавших бровей. На боку у него болталась кобура с каким-то монстром заказного пятидесятого калибра, с другой стороны ― огромный тесак в ножнах, с потертой обшитой кожей рукояткой.
