Пока ангелы спят

Ты – Леша, Лешенька, самый лучший и самый любимый, у тебя курносый нос, и веснушки, и еще одна штука… Мощная, огромная штука…

Алексей оттолкнул от себя ноутбук и припал к Наташиным губам. С серьезными разговорами на сегодня было покончено.

Я тихонечко, чтобы не потревожить Наташу, вылез из постели. Она спала на животе, раскинувшись, уткнувшись носом в подушку. Сон ее, судя по всему, был глубок и сладок. Лицо разрозовелось. Я с нежностью посмотрел на ее позвоночник, просвечивающий сквозь кожу спины.

«Спи, моя милая, – нежно прошептал я, – скоро я вернусь». Наташа не слышала и не пошевелилась. Я принялся одеваться в полутьме номера. Вещи наши валялись по всему полу вперемешку. Моя майка перепуталась с ее маленьким нежным лифчиком.

Я тихонько оделся, взял деньги, документы и выскользнул за дверь.

Совсем скоро, за восемнадцать минут до захода солнца, по всему Израилю настанет шабат – священная суббота. Любая работа в шабат запрещена, и на сутки по всей стране закроют все магазины, кафе и рестораны (за исключением тех редких, что держат арабы), перестанет ходить общественный транспорт, личные автомашины останутся на стоянках, не будут взлетать и садиться самолеты, а в домах не станут включать телевизоры и зажигать свет.

Правоверные евреи предадутся отдыху, размышлениям и молитвам.

Я быстро пошел по коридору к лифтам. До наступления святой субботы мне надо было сделать одно маленькое дельце.

Самолет, на котором возвращался из Израиля Алексей Данилов, прилетал ночью.

Они втроем загрузились в оперативную «Волгу». Шоферу велели отдыхать. Петренко сел за руль самолично – он любил с ветерком пронестись на мощной «волжанке» по ночной Москве. Завел, посмотрел, сколько осталось бензина. Молодец водитель – практически полный бак. Вот и хорошо. До Шереметьева путь неблизкий.

Теперь в пустынных, залитых ярким светом залах чужого аэропорта лицо Наташи казалось мне побледневшим, усталым – но и одновременно успокоенным, умиротворенным, счастливым.

Все эти выходные – когда мы просыпались, занимались любовью, проваливались в сон, и, просыпаясь, я первое время не мог понять, ночь на дворе, день или вечер – мне было совсем неважно, что происходит за стенами отеля, за пределами того полного любовью мирка, в каком оказались мы с Наташей. Мы не включали телевизор, и я не знал, что творится в Москве, в моем доме, в моем прежнем мире.