Сколько раз Клава предлагала купить новые, но Буля всегда обижалась: «Эти мне моя Оленька покупала, – говорила она, – память это». Лишь только они уселись вокруг еще шипящей сковороды, как в дверь постучали, три женщины разных возрастов, но ведь сколько бы ни было лет, женщина всегда остается женщиной, поэтому они переглянулись, поправили волосы и хором сказали:
– Войдите.
На пороге стоял Карл, в руках у него была большая коробка конфет и бутылка вина.
– Проходите, молодой человек, – на правах хозяйки пригласила его Буля, – присаживайтесь.
Давайте знакомиться, а то я о вас многое слышала, а лично не знакома, меня зовут Тамара Петровна.
– Приятно познакомиться, я Карл, – он подошел и поцеловал ей руку.
– Присаживайтесь.
– Что вы про меня слышали? – спросил Карл, Сенька тем временем вскочила и принесла Карлу приборы.
– Да много чего, – заулыбалась Буля, – сначала – что вы злой начальник, который приехал Клавочку увольнять, еще вы тот самый дядька с пробитой головой, которого Сенька нашла у забора, ну а недавно – что вы в принципе неплохой дядька, который верит, что, пока Большая Медведица на небе, в мире все будет хорошо, что полностью совпадает с Сенькиной теорией, с одним отличием: она считает, что рядом с медведицей должен быть Умка.
– Ну, у меня явный прогресс, – улыбнулся Карл.
– Однозначно, – засмеялась Тамара Петровна.
– Боюсь, что сейчас я снова подпорчу свою репутацию, – уже серьезно сказал Карл, три женщины с любопытством, оставив вилки, смотрели на Карла.
Тот вытащил из кармана помятый конверт, положил перед Булей и сказал:
– Вы писали мне, я приехал, это я отец Сеньки, – сказал и выдохнул, словно решился на это и боялся передумать.
Клава ахнула и прижала руку ко рту, Сенька же перевела взгляд с конверта на Булю, что-то прочитала у той на лице и выскочила на улицу.
– Не ходите за ней, – твердо сказала Тамара Петровна, когда Карл вставал. – Ей сейчас надо побыть одной, переосмыслить ситуацию, поверьте мне, Есения – умная девочка, она все поймет.
Клава все же поднялась и тихонько вышла на улицу к Сеньке.
– Пусть остынет, – продолжила Буля. – Я ведь не родная ей, Оленька была моей воспитанницей в детском доме, но любила я ее как дочь. Как я радовалась, когда она поступила в Москву в институт, но, не проучившись и полгода, вернулась, кинулась ко мне в ноги, просила помочь. Рассказала о большой любви и о большом предательстве, которое она не могла простить.
