Покаяние пророков

И почитают его за святого.

На Палеологова смотрел самый настоящий юродивый. Гримасничал, таращил глаза и, воздев палец вверх, силился что-то сказать.

Сквозь благостный сон она все слышала — звенящий гул вертолета, кружащего хищной птицей над лесом и деревней, голоса многих людей, вышедших отовсюду на лыжах, лай чужих собак и урчанье машин. Но весь этот гремящий, крикливый мир не касался ее, не доставал тесного пространства яслей и существовал сам по себе. Пока над головой не заржал конь, словно вспугнутый вдруг повисшей над Холомницами тишиной.

На улице было солнце, ледяной квадрат окошка переливался радугой, но жеребец крутился по деннику, протяжно фыркал, стучал копытами и, скалясь, трубил во все стороны.

— Что ты, батюшка, что ты?..

Выскребла иней на стекле, протаяла глазок: на улице вроде вечер, в окнах пустых дач напротив отражается багровый закатный свет. Никого не видать, только по твердому снегу бредет красная курица…

— Сколько же я спала?..

Конь кричит, лягает бревенчатые стены — ровно взбесился: должно быть, не поен, не кормлен…

Вавила дверь чуть приоткрыла, чтоб в щелку глянуть, но жеребец вдруг просунул морду в притвор и, словно клином, распахнул дверь — едва отскочить успела.

Только тут она почувствовала резкий запах дыма, наносимого с другого конца улицы, и, уже не скрываясь, выбежала из-за стога…

Там, где стояла изба Кондрата Ивановича, торчала непомерно длинная печная труба, окутанная колеблющимся столбом белого дыма.

Будто завороженная, она забыла об опасности, а точнее, не чувствовала ее больше, вышла на улицу и побрела к пожарищу.

От дома почти ничего не осталось, если не считать нагромождения головней, лежащих посередине огромного черного круга вытаявшей земли, да закопченной русской печи. Все легкое, сухое давно сгорело, и теперь без видимого огня дотлевали остатки стен и провалившийся пол. Рядом с пепелищем никого не было, равно как и на всей улице.

Вавила побродила вокруг пожарища, вдыхая отвратительный запах сгоревшего жилища и через него напитываясь чужим горем.

Пока безмятежно спала в яслях, случилось непоправимое, и во всем была ее вина, ее грех, ибо вместе с нею сюда пришло несчастье.

Подавленная и угнетенная, она даже не заметила, как возле пепелища оказалась согбенная и сморщенная старушка в старой солдатской фуфайке, с корзиной в руках.