Покаяние пророков

Вавила потянула и засмеялась: — Ишь, привязал! Отвяжи-ка, не то и веника твоего не останется! Как дерну вот!

И пока он выпутывал перстень, ее пальчики бездумно трогали бороду, и едва рука освободилась, как Вавила покраснела и отвернулась в великом смущении. Торопливо посдергивала украшения, завязала в тряпочки, сунула в глубину котомки. И что-то там нащупала еще, просияла.

— Свиточек тебе принесла, вот возьми-ка…

— Да ты искал… Сонорецких старцев послание пророческое на окончанье великого лесного сидения.

Свиток находился в кожаном чехле, завязанном с двух сторон, и напоминал длинную и толстую конфету.

У Космача непроизвольно затряслись руки.

— Боярышня… Свет очей моих… Где же ты отыскала?..

— Спросила стариц на Сон-реке, они и благословили меня свитком.

Случайно проговорилась, что была у сонорецких старцев…

— С этим и шла ко мне?

Вавила спохватилась, что сказала лишнее, вдруг принюхалась.

— Ой, дымом пахнет! Ужель не чуешь?

Космач бросился на кухню; из кастрюли с пельменями шел синий дым.

Впопыхах сдернул ее с плитки, обжегся, уронил, и пока искал тряпку, чтоб прихватить и поднять, задымился линолеум. Залил все из лейки, кастрюлю выставил в сени, вытер шваброй пол. И эти бытовые хлопоты слегка отрезвили его, а тут еще в окошко глянул — рассвело и метель завивает.

Когда же закончил с уборкой и вернулся, Вавилы за столом не было. Заглянул в горницу — лежит в постели, и розы рядом, на подушке.

— Ступай-ка спать, Ярий Николаевич, — строго посоветовала она. — Утро вечера мудренее.

А как пробудишься, так и спросишь. Ты ведь спросить пришел?

Он встал на колени рядом с кроватью.

— Сегодня скажи, сейчас… Зачем ты вериги носила?

— Ты ученый, ты все знаешь…

— Ничего я не знаю. Впервые на тебе и увидел…

— Грешна, Ярий Николаевич, оттого и наряд суров. А ты взял да и лишил меня крепости.

— В чем же грех-то твой, ангел?

— Замуж в срок не пошла. У нас ведь строго, коль к семнадцати летам не взяли — нА тебе власяницу, абы мысленно не грешить.

Боярышня заговорила неожиданно низким, грудным голосом и нараспев, словно молитву:

— Сама и сплела.

Белому коню хвост да гриву остригла. — Она резко села, сронив одеяло с груди. — Ты-то в миру живешь, свои законы и правила. И не знать тебе мук душевных и телесных, ибо ученый ты муж и вериги сам плетешь, из ума своего. Не знаешь, как грызет душу пустое чрево, а стыд какой и срам, когда скажут — перестарок! А когда всякую ночь страсти телесные треплют, подобно болезни падучей?..