Покаяние пророков

— А какова я? Ты все меня зовешь боярышней, вот тебе и боярышня!

Обряди сейчас хоть кого в такие одежды, будет полное ощущение театральности, фольклорного представления, демонстрации музейных экспонатов. А на Вавиле все это было настолько гармонично, будто и впрямь явилась из семнадцатого века.

— Хороша! Не боярышня — царевна да и только!

— Захотелось покрасоваться перед тобой, — шепотом призналась она. — В серебре да золоте показаться. Монисто сама сшила, видишь, под каждой жемчужиной на монетке дырочка, а ничего не видать!

— Я догадался! Это твое подвенечное платье!

— Нет! — засмеялась счастливо.

 — Подвенечный наряд весь белый-белый! И легкий, из камки, токмо бармы тяжелые, с образками и самоцветами…

— Тогда зачем же все это несла в такую даль? Неужели чтоб мне показать?

Она взмахнула длинными рукавами, будто крылья сложила.

— Да нет, Ярий Николаевич… Это уж я не стерпела и обрядилась, чтоб показать. А несла по другой нужде. Тут не все, самое тяжкое в Северном оставила, у Савелия Мефодьевича… Не помню, сказала вчера или нет.

К нам чужой человек пришел, сказался от тебя, ученый…

Она еще говорила легко, весело, но тускнела на глазах.

— Я никого не посылал!

— Да весточку принес! Рукой твоей писано, мол, кланяюсь, примите товарища моего, Михаила Павловича. Сам-де прийти не могу… А вот, почитай.

Подтянула котомку, достала и подала бумажку, сложенную вчетверо.

Почерк был действительно его. и адресовано Углицкому Иринею Илиодоровичу, а написано обыкновенной шариковой ручкой, но что сразу бросилось в глаза — текст явно ксерокопирован, нет нажима, да и буквы очень уж четкие: скорее всего, добыли его настоящую рукопись и обработали на компьютере…

— Меня сразу сомнение взяло, — наблюдая за ним, проговорила боярышня.

 — Раз Клестя-малой был у тебя, выходит, знал ты, что батюшка в Напасе живет. Не стал бы ему писать. Да бабушка говорит, мол, вдруг он давно к нам вышел и заплутал, вот и шел долго.

— Добрая стала бабушка…

Вавила на реплику не обратила внимания.

— Сказал, от Воротилова на лыжах шел, это, как ни говори, по прямой токмо четыреста с лишним верст считается.

Я посмотрела голицы его — и сотни не пройдено. А перед Введением ростепели дважды были, дождик принимался — зимы-то совсем худые стали. Наст в иных местах коня держал, за дровами как раз ездила. Батюшки нет, братьев не г, самим уголь жечь тяжко, так мы трубу наладили да дровами топим. Открыли дымы… По насту он бы в лохмотья свои голицы распустил — аи целехоньки.