Покоренная судьбой

Даже перспектива быть разорванным на части вами, сумасшедшими ублюдками. Я пройду через адский огонь ради Греты, если потребуется.

Римо схватил меня за плечо, его пальцы впились в мою кожу. Его глаза горели яростью.

— Хорошо. Потому что так и будет. Мы с Невио допросили нападавшего, и знаешь, что он сказал?

В моем желудке поселилось тоскливое чувство, о котором я не хотел думать.

— Крессида. — Голос был хриплым.

Губы Римо растянулись в улыбке, но не в улыбке, а в гримасе. — Действительно. Твоя жена.

Ярость и чувство вины бушевали во мне.

— Он сказал, что принадлежит к Антоначи, изрыгнул какую-то религиозную чушь и не переставал говорить о традициях Фамилии, пока Невио не заставил его.

Я кивнул. Потому что Крессида не смогла бы сделать это без своего отца. Он бы умер, и Крессида тоже. Как и все остальные ублюдки, замешанные в этом.

— Сейчас я увижу Грету. Поговорить о мести можно и позже.

Римо придвинулся еще ближе, его лицо оказалось прямо перед моим. — Грета думает, что ты ее любишь.

— Люблю. Я люблю ее. Она станет моей женой, когда Крессида уедет.

— Развод не понадобится, правда. — Что-то в его выражении лица изменилось, в его глазах появилась боль, которая всколыхнула мою тревогу. Он кивнул в сторону Нино и я начинал уставать от этого разговора. Я просто хотел увидеть Грету.

— Возможно, тебе стоит знать, что Грета не сможет родить. Ее травмы слишком серьезны.

Я замер, тяжело сглатывая. — Что?

Римо кивнул. — Они не стали убивать, а проткнули ей живот и раздробили колено. Твоя дорогая жена решила, что лишение способности рожать детей и танцевать сломает Грету и, возможно, заставит тебя считать ее менее достойной.

— Я люблю Грету и все равно буду любить ее, даже если она не сможет танцевать, даже если она не сможет родить мне детей. Я люблю ее и хочу быть с ней. Ничто не изменит этого, и ты тоже не помешаешь мне быть с ней. На этот раз меня ничто не остановит.

Римо отошел в сторону и толкнул дверь. Я вошел внутрь, и все вокруг словно замерло.

На больничной койке Грета выглядела маленькой и изломанной. Ее губы и лицо были почти белыми, настолько она была бледна. В два больших шага я оказался рядом с ней и склонился над ней, обнимая ее затылок и целуя лоб. Мое сердце пульсировало в груди, каждый толчок был так же болезнен, как пуля, попавшая в сердце. — О, Грета, — прохрипел я. — Мне так жаль.