— Только не говори мне, что ты трахал и девушку Фальконе? Я не могу поверить, что то, что ты мне рассказал, это все, что ты с ней делал. Ты упускаешь некоторые детали, и мне надоело стоять в неведении.
— Не надо. — прорычал я, даже когда мой бок заныл от боли. — Не говори о ней в таком тоне.
Папа ненадолго закрыл глаза, потом схватил меня за плечо и подошел очень близко.
— Выбрось ее из головы сейчас же. Единственный способ получить ее — это похитить ее, и мне не нужно говорить тебе, что будет после этого?
— Она никогда не простит меня, если что-то случится с ее семьей.
— Ты зарезал ее брата-близнеца.
— Зарезал. Но сначала он зарезал меня. Она поймет. — По крайней мере, я думал, что поймет. Ее здесь не было, поэтому я не мог ее спросить.
Я знал, что мы с Гретой не могли быть вместе. Как сказал папа, она не оставит свою семью. После безумных действий Невио, возможно, даже меньше, чем раньше.
— Давай отвезем тебя домой, пока Фальконе не передумали. Если мы вступим в войну, то сделаем это на равных, а не в ловушке на их территории.
— Ты объявил войну? — тихо спросил я. Я прожил в мире всю свою жизнь, половину ее жаждал войны, но сейчас потеря перемирия означала больше, чем потеря наших наркомаршрутов и многих солдат.
Глаза отца затуманились от неверия.
— Невио Фальконе зарезал тебя.
— А я зарезал его. Мы квиты.
Отец вскочил на ноги и повернулся ко мне спиной.
— Если бы ты не был моим сыном…
— Папа. Мы не можем сейчас воевать. Как ты объяснишь это нашим солдатам?
— Не так давно ты хотел войны с Каморрой.
Теперь ты просишь меня соблюдать перемирие, хотя сам чуть не погиб от рук Фальконе? — Он повернулся ко мне, выражение его лица было напряженным от подавляемой ярости. — Я убил многих за гораздо меньшее.
— Сейчас самое неподходящее время для войны. В ближайшие несколько недель мы должны осуществить две крупные поставки наркотиков. Мы не можем их перенаправить.
— Неужели ты думаешь, что я этого не знаю? — прорычал отец. Он покачал головой. — Это твоя вина.
Так и было. С этим не поспоришь.
Я сделал это из-за своих чувств к Грете, которые она, очевидно, не разделяла с такой же силой.
— Нам пора идти.
Я застонал, когда попытался спустить ноги с кровати. Папа поднял со стула мою одежду, или то, что от нее осталось. Моя рубашка была разрезана пополам, а брюки и боксеры были в крови.
Отец обхватил меня за спину, поддерживая мой вес, и помог мне встать. На мгновение мое зрение стало черным.
— Пойдем, Амо. Нам нужно тебя одеть.
Я вяло кивнул.
