Покровитель

Но не может же быть все вот так… Не слушай меня, я просто устала…

— А вот это верно, тебе нужно домой, отдохнуть.

— Нет, не могу. Я плохая мать… — срывается она, и быстро моргает от подступающих слез. Нет! Только не женские искренние слезы. Это моя слабость. Не могу смотреть, как они плачут. Это разрывает мне душу. Особенно, когда им больно вот так, как сейчас Елене. Ее надо как-то утешить, приободрить, дать тепла и уверенности в завтрашнем дне. Притягиваю ее к себе за плечи и скольжу губами по виску, глубоко вдыхая ее тонкий ягодный запах.

Лена замирает и кажется даже прекращает дышать. Да, милая, я сам в шоке. Но это всего лишь человеческая поддержка, не более. Надеюсь, ты это понимаешь и не примешь близко к сердцу.

Так мы и сидим, минут двадцать, почти не дыша, в полной тишине. Я вожу губами по ее виску и поглаживаю по руке, пытаясь опустошить душу, которая начала наполняться чем-то очень теплым, почти горячим, обжигая внутренности.

— Поезжай домой. Отдохни.

— Не могу, он проснется, а меня нет… Андрюша и так напуган…

— Я останусь, — предолгою я.

— Ты? — удивлённо спрашивает она. Отстраняю Лену от себя и смотрю в уставшие глаза.

— Я не совсем чудовище, как тебе кажется, — оскаливаюсь я. — Поверь, два мужика найдут, о чем поговорить. Я скажу, что ты устала, отдыхаешь и твой сын поймет. Мы найдем общий язык.

— Да нет, не нужно, я быстро приму душ, переоденусь, и вернусь, — начинает тараторить Елена…

— Я сказал, ты сейчас едешь домой и ложишься в кровать.

Спишь минимум четыре часа. Затем принимаешь душ, одеваешься и только потом приезжаешь к ребенку! — понижаю тон, держа ее взгляд. — Ясно?! — кивает сглатывая. — Вот и хорошо! Исполнять! — накидываю пальто и выхожу из машины. Зову Артема, он уже пригнал мой личный внедорожник, который я вожу сам и прошу отвезти Лену домой.

ГЛАВА 22

Елена

Когда болеет ребенок, мать уже не может думать ни о чем, все вдруг становится неважным. Мир концентрируется только на ребенке. На самом дорогом, что может быть в жизни каждой матери.

Дети не должны болеть и страдать. Больно смотреть на сына в гипсе и невыносимо понимать, что иногда ему больно, но мой мальчик все мужественно терпит.

Андрюша был напуган. По крайней мере я точно помню его огромные испуганные глаза. Но после того как с ним поговорил Виталий, все изменилось. А главное, мой сын наотрез отказался рассказывать мне, о чем они разговаривали, пресекая мое любопытство фразой «это мужские дела».