Полдень, XXII век

» – приноровился было снова лечь, но Кондратьев сказал:

– А теперь, Леонид Андреевич, принесите-ка, пожалуйста, лаврового листа.

– Зачем? – с огромным изумлением спросил Горбовский. – Неужели три взрослых, пожилых человека, три старика не могут обойтись без лаврового листа? С их огромным опытом, с их выдержкой…

– Нет уж, – сказал Кондратьев. – Я обещал вам, Леонид Андреевич, что вы хорошо сегодня отдохнете, и вы у меня отдохнете. Марш за лавровым листом…

Горбовский сходил за лавровым листом, а затем сходил за перцем и кореньями, а потом – отдельно – за хлебом.

Вместе с хлебом он в знак протеста приволок тяжеленный баллон с кислородом и язвительно сказал:

– Вот я принес заодно. На всякий случай, если надо…

– Не надо, – сказал Кондратьев. – Большое спасибо. Отнесите назад.

Горбовский с проклятиями поволок баллон обратно. Вернувшись, он уже не пытался лечь. Он стоял рядом с Кондратьевым и смотрел, как тот варит уху. Мрачный корреспондент Европейского Информационного Центра при помощи двух щепочек относил рыбьи внутренности к могильному камню.

Уха кипела. От нее шел оглушающий аромат, приправленный легким запахом дыма. Кондратьев взял ложку, попробовал и задумался.

– Ну как? – спросил Горбовский.

– Еще чуть соли, – отозвался Кондратьев. – И пожалуй, перчику. А?

– Пожалуй, – сказал Горбовский и проглотил слюнку.

– Да, – твердо сказал Кондратьев. – Соли и перцу.

Славин кончил таскать рыбьи потроха, навалил сверху камень и отправился мыть руки. Вода была теплая и прозрачная. Было видно, как между водорослями снуют маленькие серо-зеленые рыбки.

Славин присел на камень и загляделся. Океан блестящей стеной поднимался за бухтой. Над горизонтом неподвижно висели синие вершины соседнего острова. Все было синее, блестящее и неподвижное, только над камнями в бухте без крика плавали большие черно-белые птицы. От воды шел свежий солоноватый запах.

– Отличная планета – Земля, – сказал он вслух.

– Готово! – объявил Кондратьев. – Садитесь есть уху. Леонид Андреевич, будьте добры, принесите, пожалуйста, тарелки.

– Ладно, – сказал Горбовский. – Тогда я и ложки заодно.

Они расселись вокруг дымящегося ведра, и Кондратьев разлил уху. Некоторое время ели молча. Затем Горбовский сказал:

– Безмерно люблю уху. И так редко приходится есть.

– Ухи еще полведра, – сообщил Кондратьев.

– Ах, Сергей Иванович! – сказал Горбовский со вздохом. – На два года не наешься.

– Так уж на Тагоре не будет ухи, – сказал Кондратьев.

Горбовский опять вздохнул.