Поле сражения

Но успела она не так мало… Присвоила чужое имя…

Я полистал дело и нашёл описание, как Черепахина стала Анной Петровной Тарасовой.

Анна Георгиевна пришла в себя оттого, что кто-то лил ей воду на пересохшие губы, и обжигающие холодом струйки сбегали по шее на грудь.

Она открыла глаза, увидела перед собой мокрые губы Ивашковского, его отёчное небритое лицо и рачьи – за стеклом очков – зрачки. Глотнула воды, прошептала «хватит» и снова закрыла глаза. В левом плече горела рана. Она попробовала шевельнуть пальцами и не смогла.

Неумело наложенные бинты резали шею и давили грудь.

– Почему же ты шепчешь?

– Не знаю, – громко сказал Ивашковский, и собственный голос показался ему противным.

– Тридцать семь человек потеряли.

От полковника несло самогонным перегаром. Он недавно прибился к её отряду вместе с несколькими повстанцами. Это были опустившиеся, вечно пьяные люди, давно махнувшие рукой на все человеческие условности. В отряде они попытались вести себя дерзко и независимо, позволяя себе хамство по отношению даже к ней, Черепахиной.

Двоих пришлось пристрелить, а Дуганову указать место. Больше из рамок они не выходили, но смотрели косо, дожидаясь, когда Дуганов займет её место и можно будет начать прежнюю развесёлую жизнь.

Дуганов торопливо развинтил флягу и подал ей. Она отпила глоток не морщась, как пьют воду.

– Сейчас поезжайте в Приленск и привезите врача.

– Не будьте бабой, полковник. Мы остановимся на Струнинской заимке. Езжайте!

Ей сделалось хуже, она закрыла глаза и снова провалилась в темноту.

Дуганов неохотно засобирался, взяв себе в помощь десяток своих «гвардейцев». Ивашковский догадался, что тот вряд ли захочет вернуться в отряд, и доверительно сказал, что найдёт его под землей.

– Ты болван! – сказал ему полковник уже из седла. – Смотри тут!

Ивашковский приказал срубить две длинные жерди, на них укрепили шинели, жерди прикрепили к седлам и положили на эти носилки Анну Георгиевну.

Банда шагом поехала дальше в лес, где верстах в пятнадцати от места последнего привала стояла заимка, на которой они не раз отсиживались.

Всю дорогу Анна Георгиевна бредила.

Ивашковский смотрел на её красивое горячечное лицо, время от времени перегибался с седла, чтобы поправить изголовье или дать попить.

«Вот умрёт она сейчас…» – думал он.

До заимки они добрались уже при луне.

Ивашковский приказал прибрать в зимовейке и притащить свежего сена. Сам соорудил постель и уложил раненую.