Поле сражения

Сестра милосердия Нюрка Тарасова сидела напротив командира и, обдувая спадавшие на глаза стриженые волосы, растирала в глиняной латке свежую, ещё белую с одного боку и кислую бруснику на морс.

Бутаков устроился на пороге, загородив спиной дверь от косяка до косяка, и, пользуясь тем, что его не видно, жалостно смотрел на Нюрку, готовый в любую секунду кинуться ей на помощь. Но помощи не требовалось. Руки у Нюрки цепкие, ухватистые, привыкшие к разной работе, и сама она, собой хоть и небольшая, но ладная, крепкотелая.

Чоновцы потихоньку разговаривали, вспоминали подробности боя. Выходило, что бой получился лёгким, даже весёлым. Многие из этих молодых парней воевали уже по много лет и свыклись с неизбежностью ран и смертей. Как все привычные к своему делу люди, они умели находить смешное там, где другие увидеть не могли. Доставалось больше противнику, но и себя не щадили.

– Федь, а Федь! Как это те пуля умудрилась в сахарницу попасть? Ты что, за хвост держался? – спрашивает сосед у раненного в ягодицу парня. – Как только ты сестре перевязывать даёшься?

– Это пуля срикошетила вон от Евстигнеевого лба, ну и одурела. С кем поведёшься…

– А я двух рубанул. Они из бани в одних подштанниках – потеха! – хвастает кто-то.

– Да ты же их не догнал! Я их уже в мольке встретил.

– На том свете встретишь. Слыхал, командир говорил, двадцать девять человек подобрали.

– Всех не подберёшь, сейчас скулят которые по кустьям.

– Это точно. Эй, вы, аники! – окликает отдельно лежащих в углу бандитов чернявый, по-бурятски плосколицый чоновец, поднимаясь на локте и морща от боли лицо. – Слышите? Сколь вас было?

Раненые бандиты отмалчивались.

– Ну, как знаете… Всё равно всех пересчитаем.

– Забыли, сволочи. Память у них отшибло.

– А зачем тебе знать, сколько их живых было? Мёртвыми их считать легче.

– Это точно, – соглашается бурят. – Только, однако, без нас их будут кончать.

– Не плачь. На наш век контры хватит.

– Ошибаешься, Корнев. Бутаков вон руками её передушит. Верно, Бутаков?

Бутаков не отвечает.

– Ты бы, Митяй, рассказал хоть, как Черепахину кокнул. А то Евстигнеев не помнит. Он у нас скучный становится, когда рёбра теряет.

– Это ты, Федя… баб боишься, – отзывается Евстигнеев, – а мы… с Митькой… знаем дело.