Эндрю рассмеялся и достал из кармана яблоко:
– Хотел бы я посмотреть, как беременная женщина весом сорок пять килограммов убивает крепкую скандинавскую девушку. А потом насилует.
– Просто версия… – пробормотал Уодкинс.
– А об Эвансе Уайте вообще пора забыть. – Эндрю вытер яблоко о лацкан пиджака.
– Почему?
– Я потолковал тут с одним своим информатором. В день убийства он был в Нимбине, искал травку и прослышал об отличном товаре Эванса Уайта.
– И?
– Никто не предупредил его, что Уайт не торгует с порога своего дома.
Так что парень еле ноги унес от злого дяди с дробовиком. Я показал ему фотографию. Извините, но в день убийства Эванс Уайт точно был в Нимбине.
Наступившую тишину нарушали только дребезжащий под потолком вентилятор и хруст яблока, которое грыз Эндрю.
– Вернемся к плану, – сказал Уодкинс.
Харри договорился встретиться с Биргиттой у Оперного театра в пять и выпить по чашечке кофе до работы. Но кафе, куда они хотели пойти, оказалось закрытым. В записке на двери говорилось что-то про балет.
– Всегда у них так, – сказала Биргитта.
Они поднялись на балюстраду. На другой стороне синел залив Киррибилли.
Мимо проплывал страшный ржавый корабль под российским флагом, а дальше – в заливе Порт-Джексон – мелькали белые парусники.
– Что ты собираешься делать? – спросила Биргитта.
– А что мне остается? Гроб с телом Ингер Холтер уже доставлен на родину. Утром звонили из похоронного бюро в Осло. Объяснили, что самолет заказал посол. Говорили про «морс»[39], оказалось, так они обозначают труп.
В песне поется: «Как много имен у милых детишек…» Выходит, у смерти их тоже много.
– Так когда ты уезжаешь?
– Как только из дела вычеркнут всех, с кем Ингер Холтер поддерживала отношения. Завтра поговорю с Маккормаком. Скорее всего, уеду до субботы. Если не появится свежий след. Иначе дело может затянуться. Но и в этом случае здесь всегда остается посол.
Она кивнула. Рядом с ними расположилась группа японских туристов, и теперь шипение видеокамер мешалось с какофонией японской речи, криками чаек и шумом проплывающих катеров.
– Кстати, знаешь, что архитектор Оперного театра попросту бросил свой проект? – вдруг спросила Биргитта.
Когда иссякли средства, выделенные на сооружение Сиднейского оперного театра, датский архитектор Иорн Утсон все бросил и в знак протеста уехал.
– Да, – ответил Харри. – Мы говорили об этом в прошлый раз, когда приходили сюда.
– Подумай, каково это – уехать от того, что ты начал. От того, в успех чего верил. Я бы не смогла.
