Путеводитель Конде называл пятнадцатиэтажный «Гранд-Балморал» выдающимся образцом неброской, старомодной и при этом неоспоримой роскоши в сочетании с безукоризненным сервисом, но пока Коул шагал через круглый вестибюль с темно-зеленым мраморным полом и взмывающими ввысь греческими колоннами, его мысли занимали русские железные дороги и русские зимы, а не сверкающие хрустальные люстры или великолепные диваны с позолоченной отделкой и обивкой цвета слоновой кости, так и манившие присесть.
Справа высилась огромная лестница, поднимавшаяся до большой круглой площадки, с которой открывался вид на вестибюль.
В ходе приготовлений к балу Белой Орхидеи, темой которого на сей раз служил «Камелот», эта площадка была превращена в мифический лес стараниями рабочих, которые суетились, обвивая гирляндами крохотных белых лампочек и осыпая искусственным снегом деревья в натуральную величину — на первый взгляд их здесь было несколько сотен. Отвлеченный суматохой от размышлений, Коул нахмурился, взглянул на виновников своей рассеянности и направился к изогнутому столу регистрации розового дерева.
Управляющий отеля заметил Коула и поспешил спуститься по лестнице, чтобы приветствовать его лично, а затем настойчиво вызвался сопровождать в номер-люкс, едва регистрация была завершена.
— Если мы в состоянии сделать ваше пребывание у нас более приятным — что бы для этого ни потребовалось, — будьте любезны известить меня, мистер Гаррисон, — заключил управляющий и поклонился, отступая к двери.
— Непременно, — безразличным тоном отозвался Коул, которого не впечатлили ни особое отношение управляющего, ни великолепный пятикомнатный номер с лиловато-золотистой мебелью в стиле Луи XV и захватывающим видом из окон.
Коул провел добрую часть жизни в деловых поездках, останавливался в роскошных отелях всего мира, по прошествии десятилетия привык ожидать самого лучшего приема и воспринимал его как само собой разумеющееся.
Отклонив предложение управляющего прислать горничную, чтобы та распаковала багаж, Коул дал на чай коридорному, затем снял пиджак и галстук, расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки и направился к бару в гостиной, где приготовил себе джин с тоником.
Поглощенный своими мыслями, Коул взял стакан и прошел мимо камина к двойной двери на балкон. Снаружи было не так уж жарко, и влажность, которая летом превращала Хьюстон в пекло, отсутствовала, и потому Коул с удовольствием стоял у перил, глядя на город, который он привык считать родным еще со времен учебы в колледже.
