Санаду задирает бровь, и император чуть отстраняется, смущённо отводит взгляд:
– Ну, ты же в менталистах разбираешься. И в менталистках тоже, через тебя же столько студенток прошло. Расскажи, какие вы… то есть они.
– Нежные, – трагично сообщает Санаду, – трепетные. С тонкой душевной организацией.
Император снова смотрит на него. А Санаду театрально изумляется:
– А ты разве не знал?
– Санаду, – на скулах императора вспыхивают золотистые контуры чешуек. – Я серьёзно спрашиваю."
"– А я серьёзно думаю, что ты, если хочешь лучше узнать свою невестку, должен пообщаться с ней, а не выспрашивать у меня стереотипные представления о менталистах.
– Я не стереотипные представления спрашиваю, а практические знания, ты же со многими менталистами общаешься в процессе обучения!
– И что?
– Так расскажи, поделись впечатлениями, – предлагает император.
Но Санаду кладёт ладонь ему на плечо:
– Давай ты как-нибудь сам, а?
– Тебе жалко, что ли? – хмурится император.
– Я могу рассказать, – изображает вселенскую печаль Санаду. – Но, поверь, я совершенно, абсолютно не разбираюсь в женщинах. Не просто немного не разбираюсь, а совсем-совсем. Боюсь, мои советы сделают хуже.
– Самокритично, – признаёт Ланабет и притягивает к себе мисочку медовых орешков с солью.
– Но, в принципе, я не против поделиться знаниями, – Санаду небрежно пожимает плечом, – если моей проблемой в Нарнбурне займутся немедленно, со всем тщанием и рвением.
– Какой проблемой? – император переводит взгляд с него на Ланабет и обратно. – Что опять случилось?
Ланабет поднимает чашку:
– Пока – ничего.
– И если вы поторопитесь, – намекает Санаду, – то ничего и не случится.
– Да о чём вы? – в голосе императора прорезается раздражение.
Санаду делает нарочито глубокомысленный вид, чтобы подразнить его ещё немного, но Ланабет не даёт издеваться над своим супругом:
– За ним следят шпионы Мары.
– Опять Неспящие, – так страдальчески произносит император, словно это его преследуют.
***
Тихий шорох – и я открываю глаза. Сквозь окно комнату заливает свет фонарей, змеится по красному шёлку обоев золотистыми отблесками. Тёмными крыльями раскрыта надо мной тьма балдахина.
На макушку мягко давит тёпленькое тельце – Марк Аврелий. Он дёргает лапкой. Но разбудил меня не этот звук.
Словно в оцепенении лежу и жду… непонятно чего.
Шорох повторяется – едва уловимый шелест одежды.
