– Интересно, а как у них там дела с партноменклатурой? – спросила я, почему-то представив себе Брежнева на трибуне Мавзолея.
– А… – Натаныч усмехнулся. – Я ждал от тебя этого вопроса. Ведь в той реальности ты, дорогая моя подруга, стала первой, из-за кого глава государства поступился принципами и черпанул из государственной казны.
– Да что ж ты наговариваешь-то на него постоянно?! Неужели не понимаешь, что ерунду мелешь?"
"– Мелю? – он рассмеялся. – Да ладно тебе… Я же не слепой в самом-то деле и вижу, что между вами происходит.
Но… Конечно, все это жалкие гроши, копейки медные в сравнении с тем, что сегодня творится там, – показал он на потолок. – Но дело не в этом, ведь мы говорим о другой реальности. А в ней… Оказалось, что сталинская система работала так, что каким-то образом даже спустя десятилетия было исключено любое, даже минимальное использование служебного положения в корыстных целях. Взяточничество и взяткодательство каралось огромными сроками. Ну а та партноменклатура, которая была в нашем с тобой прошлом… В таком виде там ее вообще не существовало.
Я так думаю, потому что госаппарат был небольшой, вкалывали в нем убежденные патриоты, да и вообще сама система государственного устройства там была иная. Нет… Ну конечно, Косыгин там жил лучше, чем среднестатистический работник ЖЭКа. Но, извини меня, это вполне нормально, учитывая, так сказать, заслуги перед отечеством. Так что получилось, что твой драгоценный вождь в 1937 году решил, что лишь ему будет дозволено дарить своей даме украшения из Алмазного фонда.
А всем остальным он дал такой окорот, что испугал их на долгие годы… Кстати сказать, в нашей-то с тобой реальности он этого не сделал. А распустил своих прихлебателей так, что они в блокадном Ленинграде пирожные жрали, пока остальные на улицах падали. Не знаю уж чем это объяснить, но, как видно, ты там на него очень отрезвляюще действовала, ну или начитался он чего-то умопомрачительного…
Я слушала все эти рассказы, пыталась представить себе удивительную, созданную Сталиным страну, и вдруг почувствовала, как в мою в душу начала проникать щемящая тоска.
Это было трудно объяснить, но в последние месяцы для меня существовали лишь два мира: реальность 2010 года и реальность 1937-го. Они никак не пересекались между собой, и это было как-то понятно и привычно. Но сейчас, после того как Натаныч рассказал мне обо всем, что узнал от Косыгина, мир стал глобален.
