Попытка возврата

И вон тот, с бородкой, тоже знаком. Геолог по фамилии Иванов, а как звать, не помню. Помню, что мы с ним сцепились из-за алмазов. Это он еще с парочкой товарищей доказывали, что их на территории СССР нет. Чуть фейс ему тогда не начистил… О, похоже, геолог меня узнал, ручкой машет. Ну и я в ответ помашу, мне не тяжело. А это Ильюшин и чуть дальше Лавочкин. Стоят в сторонке друг от друга, каждый окруженный своей толпой почитателей. С ними я не сталкивался, только в газетах фотки видел.

Пока вертел головой во все стороны, заметил, что народ как-то разом рассосался по местам, а через пару минут все встали и начали хлопать.

Это когда Сталин вошел. Я тоже похлопал, потом, оглядевшись, еще похлопал. Потом появилось странное ощущение, как будто нахожусь на концерте заезжей знаменитости. Остальные ведь рукоплескали, только что из штанов не выпрыгивая, как будто были барышнями и Джона Леннона в зените славы увидели. Единственно — не визжали при этом. Минуты через две мне стало окончательно скучно. Чтобы не очень выделяться и не бросаться в глаза, я продолжал похлопывать, при этом наблюдая за Виссарионычем. Верховный, судя по всему, чувствовал себя, как рок-звезда во время заключительного концерта. С довольной мордой он качал головой и, улыбаясь, оглядывал зал. Потом, сделав движение руками типа — «уйдите, противные, надоели», — угомонил своих фанатов. Правда, не сразу — наиболее рьяные еще отбивали ладони, но постепенно шум стихал.

Блин! Вся эта истерика минут пять длилась, не меньше! И ведь что характерно — Сталину такая встреча, похоже, нравилась.

Вот уж не ожидал от старичка подобной тяги к самолюбованию. А потом начались выступления… Офигеть! Вот только за это всех коммунистов бы перестрелял — за долгие, тягомотные речи! Виссарионыч-то со своей частью закончил, по их меркам, довольно быстро — минут за тридцать, а остальные… нет, не то чтобы их спичи длились дольше, но ведь они были совершенно однообразными. Особенно когда пошли лауреаты с благодарностями.

Меня, кстати, с этой благодарственной речью Колычев просто достал. Сначала затребовал, чтобы я написал, что буду говорить с трибуны. Потом, прочитав четыре строчки, из которых состояла будущая речь, высказался совершенно нелитературно и взялся за дело сам. После чего, вручив двенадцать листов, исписанных мелким почерком, приказал это перепечатать, чтобы читать удобней было, и, потрясая кулаком перед носом, предостерег от самодеятельности.