Попытка возврата

Хотя на них это не похоже, но лучше подстраховаться и подкидывать по мере надобности. А сейчас — пусть себя побалуют немного, тем более что на базаре цены просто несусветные, а на карточки учащихся не пожируешь… Смешно даже — на то колечко с брильянтом, что я Хелен подарил, здесь на базаре мог бы купить аж четыре бутылки водки или три ведра картошки. Офигеть… Дела-то теперь обстоят, как у нас в конце восьмидесятых — в магазинах шаром покати и товары по карточкам, зато в коммерческих есть все, только цены совершенно космические.

Причем именно на продукты питания, и поэтому, к примеру, хороший шмат сала можно легко поменять на отличный шифоньер. Но сейчас здесь война идет, и все это считается временными трудностями, а почему в конце двадцатого века так получилось — непонятно…

И еще вспомнился интересный факт — ведь всегда все «слуги народа» получали зарплату, которая немногим выше средней по стране. Вроде те же копейки, что и остальной народ, а ведь не пухли с голоду. И все потому, что получали специальный паек и доступ к интересующим их товарам именно по госцене.

То есть оклад какого-нибудь третьего секретаря превращался со смешных полторы штуки рублей в полновесные тысяч сорок, так как разница между барахольной и государственной ценой была раз в пятнадцать. Да уж… Есть за что попу рвать и быть довольными существующим положением вещей. Вот за это и не люблю коммунистов. За рвачество, лицемерие и неудержимый звездеж… Сам-то я, когда впервые в УСИ мне выдали положенную пайку — здоровенную коробку со всевозможными деликатесами и по копеечной цене, сначала даже не врубился, откуда такая роскошь? Тупому фронтовику объяснили откуда. Оказывается, служащие управления попадали под какую-то из категорий, существующую для «слуг народа», поэтому положенное надо получить и быть счастливым от принадлежности к касте избранных.

Я тогда подивился извращенному подходу р-р-революционеров к распределению разнообразных ценностей, но орать и возмущаться не стал, а просто, забрав паек домой, честно разделил его на три части.

Одну оставил себе (кто же от халявы отказывается), а две других отнес Селиванову и нашей домоправительнице. Они, конечно, брыкались, но я проявил большую упертость, вплоть до повышения голоса, и всучил-таки эти продукты, попутно успокоив совесть.

Пока я это вспоминал, Иришка успела написать все, что хотела, и мне было вручено письмо с объемистой посылкой, которая должна была порадовать воюющего Пучкова.