— Чего? — я его не поняла, потому что интерьер был продуман дизайнером до мелочей.
— Портретов наших детей, — возмущенно ответил он. — Маслом. Коля и Даня во фраках, а Катя в платье.
— Во фраках?
— Да. В милых детских фраках, — кивнул Евгений. — Я нанял тебе частного преподавателя.
Я сначала воодушевилась, а потом поняла, что рисовать, тем более маслом, очень тяжело, однако Илья Васильевич, уважаемый художник из Института Сурикова, часами мариновал меня в мастерской, которую Евгений организовал мне на втором этаже.
Седой и морщинистый изувер не выпускал меня и оправдывался тем, что мой муж потребовал от него сделать из меня если не гениальную, то талантливую портретистку.
— Но у меня ничего не получается!
Меня никто не слушал, и через год ежедневных занятий, громких истерик и капризов, на стену были повешены три портрета в золотых массивных рамах. Упустим, что Илья Васильевич к тому времени полысел, но вышло очень неплохо. Дети наши получились серьезными, розовощекими маленькими аристократами.
— Теперь, дорогая, я требую свой и твой портреты.
— Окстись, Женя, — взмолилась я, а Илья Васильевич у окна кабинета жалобно всхлипнул.
— Иначе я недоволен, — Евгений оглянулся на него и сердито сверкнул глазами.
На наших портретах ничего не закончилось. Мне пришлось рисовать и свёкра, и своих родителей, но уже без менторства Ильи Васильевича, потому что он сбежал и уехал в Узбекистан. И надо сказать, что я отлично справилась и заслужила справедливые восторги всей семьи.
Потом Мари, беременная вторым ребенком, изъявила желание, чтобы я запечатлела ее в романтическом и томном образе с животом. Вот тогда-то я ей припомнила, как она сбежала с тридцатью тысячами и бросила меня, а она хихикнула и сказала, что должна быть мне благодарна за семью.
— А не много ли ты на себя берешь, Маш? — возмутился Евгений.
— Мари.
— Маша.
— Я в паспорте Мари.
— А для меня Маша, — упрямо процедил Евгений и самодовольно покинул мастерскую, — Машка.
— Какашка, — донесся хитрый голос Дани и гогот его отца.
— Вот поэтому я и сменила имя! — прошипела Мари и вытащила из сумочки прозрачную тунику.
— Даня не со зла. Возраст такой, — ответила я, внимательно перебирая кисточки у мольберта с девственно чистым холстом. — Он вчера целый день бегал и кричал о жопах.
— Я знаю, но все равно обидно. Дети бывают такими жестокими. Мой вчера сказал, что я толстая. Да так и сказал: мамочка, ты толстая.
