Вместо бенто на столе с моей стороны красуется белое воздушное пирожное на милом голубом блюдце, а у Евгения — кусочек шоколадного торта с посыпкой из хлопьев съедобного золота.
— Я имел наглость заказать тебе десерт, — Евгений улыбается и погружает ложечку в мягкий бисквит.
— Спасибо, — сдержанно отвечаю я и сажусь.
— Ты же не сидишь на диете? — он с наигранной обеспокоенностью вскидывает бровь.
— Нет.
— Попробуй, — он протягивает ложечку с кусочком шоколадного бисквита.
Необдуманно поддаюсь в его сторону и замираю, возмущенно глядя в его спокойные глаза.
— Ротик открой.
— Вы всех кормите с ложечки на деловых обедах? — тихо спрашиваю я сквозь зубы.
— Нет.
— Тогда ротик открывать не буду, — отшатываюсь от Евгения и сердито хватаю десертную ложку.
— И очень зря, — бархатно смеется, поглощая бисквит с золотом. — Десерты здесь изумительные.
— Вы переступаете грань субординации.
— Ты такая серьезная, Аля, — Евгений с восторгом смотрит на меня.
Молча поедаю молочное пирожное с ягодной прослойкой, и мысленно прикидываю, сколько может стоить эта восхитительная прелесть.
— Неужели настолько плохо? — охает Евгений.
— Вкусно, — я сглатываю сладкую и мягкую субстанцию, которая оставляет тонкое послевкусие топленого молока.
— А то лицо у тебя такое, будто ты ешь кирпич.
— Просто вы меня нервируете, Евгений. Лучше бы мы с вами полицию поехали, честное слово, — я делаю глоток остывшего чая.
— Можем после поехать в полицию, — он облизывает ложку и усмехается, — напишешь заявление на повара за то, что он жестоко расправился с невинными рыбами и бесчеловечно их выпотрошил.
"
"Ох, лучше бы Евгений и дальше не обращал на меня внимание и путал имена, а я бы в сторонке на него изредка вздыхала. У меня сейчас такой соблазн поддаться его чарам и перейти из роли обычной секретарши в статус временной любовницы, с которой он будет в кабинете творить всякие гнусности! Мои принципы идут трещинами, обнажая горячее желание близости, и начхать на последствия.
— Хорошо, я тебя понял, — хмыкает Евгений.
— Я босс, ты секретарша.
И неожиданно меняется в лице. Улыбка исчезает с его лица, и лукавство обращается в холодную отстраненность.
— Блокнот и ручку, Аля, — сухо командует он, и я, торопливо промакнув рот салфеткой, лезу в сумку.
— Слушаю, — щелкаю ручкой и подношу ее к чистому листу записной книжки.
— Сменить жалюзи в кабинете, — он откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди, — они пожелтели и поскрипывают. И чтобы до завтрашнего утра они были готовы.
