Архипов положил картины на широкий стол и прошел в рамку, которая немедленно истошно завопила."
"– Ключи, телефон, кошелек, жевательная резинка есть?
– Как не быть, все есть.
– Девушка, а у вас?
В розовой Любаниной кофтенке карманов не было, а ключи у нее еще утром забрал Архипов.
– У меня ничего.
– Тогда проходите первой.
К Маше рамка отнеслась более благосклонно. Архипов вывалил поверх картин все из своих карманов, и на этот раз бдительный прибор допустил его внутрь.
– Если будете выносить картины из здания, не забудьте пропуск.
Федор Кузьмич должен подписать. Знаете, как его найти?
– Знаем.
– Володя, – робко спросила Маша в богатом коридоре, застеленном ковром и освещенном невидимыми лампами, – а что здесь такое? Гохран?
– Почти.
Архипов решительно постучал в одну из высоких дверей, толкнул ее и вошел.
– Володя! Архипов! Ах ты, сукин сын!
Почему Архипов “сукин сын”, Маша так и не поняла – крепкий старик в белом халате и шапочке уже обнимал Архипова, и тряс его, и отстранял от себя, и рассматривал, как будто Архипов был ребенком, до неузнаваемости выросшим за лето на радость и гордость родителя.
– Здравствуйте, Федор Кузьмич!
– Вы посмотрите на него! Нет, вы только на него посмотрите! Вспомнил старика! А я думал, совсем пропал Володька! Думал, придет на похороны, я ему тогда дам!
– Федор Кузьмич!
– И с барышней! Барышня, вы кто такая будете?
Любовь или так, временное увлечение?
Архипов что-то пробормотал, и с изумлением и восторгом Маша увидела, как он покраснел – до глаз, до белых волос, и шея покраснела, и уши, как будто его за них драли.
– Как вас по имени-отчеству, барышня?
– Маша.
– Мария… как по батюшке, не расслышал?
Все он слышал, этот ехидный старик, и Маша моментально почувствовала себя дурой.
– Мария Викторовна Тюрина.
– Монахов Федор Кузьмич. Крестный отец, между прочим, кавалера вашего. Двух месяцев от роду крестился он у Николы на Курьих ножках.
А я его на руках держал. Мыслимое ли дело?
Маша покрутила головой в знак того, что – нет, не мыслимое.
Двухмесячный Архипов, розовый, белый, со сморщенными нежными пятками, бессмысленными глазами, в кружевной крестильной рубахе, на руках у этого человека представился ей так живо, что теперь она покраснела и отвернулась.
– Да-с, – констатировал Федор Кузьмич, – дело плохо.
И все некоторое время помолчали.
