Портрет Дориана Грея

Юноша прислонился к каминной полке, наблюдая за другом с тем странным выражением, которое бывает у зрителя, всецело поглощенного игрой гениального актера. В нем не было ни печали, ни радости. Лишь жажда зрелищ да легкая нотка торжества сквозила во взгляде. Он вынул из петлицы цветок и понюхал или сделал вид, что нюхает.

— Что это значит? — наконец вскричал Бэзил. Собственный голос показался ему слишком визгливым и странным.

— Много лет назад, когда я был совсем мальчишкой, — проговорил Дориан Грей, сминая цветок, — ты повстречался со мной, осыпал похвалами мою красоту и научил ею кичиться.

В один прекрасный день ты познакомил меня со своим другом, который открыл мне чудо молодости, а ты закончил мой портрет, который открыл мне чудо красоты. В приступе безумия — до сих пор не знаю, жалею я о том или нет, — я загадал желание, возможно, ты назвал бы его молитвой…

— Я помню! Я отлично помню! Нет! Быть того не может! Здесь сыро, в холсте завелась плесень. В мои краски въелся какой-то токсин! Говорю тебе, это невозможно!

— Эх, что значит невозможно? — пробормотал юноша, отошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу, за которым клубился туман.

— Ты говорил, что уничтожил портрет!

— Я ошибся. Портрет уничтожил меня.

— Не верю, что это моя картина!

— Разве ты не видишь на ней свой идеал? — с горечью воскликнул Дориан.

— Мой идеал, как ты его называешь…

— Ты сам назвал его так!

— Не было в этом ничего дурного и ничего зазорного! Ты стал для меня идеалом, какого я никогда больше не встречу.

А это лицо сатира!

— Это — лицо моей души.

— Господи Иисусе! Кому же я поклонялся! У него глаза дьявола…

— В каждом из нас есть и рай, и ад, Бэзил! — вскричал Дориан в неистовом отчаянии.

Холлуорд повернулся к портрету.

— Боже мой! Если это правда и ты действительно вел подобную жизнь, то ты куда хуже, чем о тебе говорят!

Он снова поднес свечу к холсту и осмотрел портрет. Поверхность выглядела совершенно так же, как в момент окончания работы над ним. Очевидно, грязь и ужас просачивались изнутри.

Проказа греха, жившего своей внутренней жизнью, медленно разъедала изображение. Пожалуй, даже гниение трупа в сырой могиле было не так страшно.

Рука художника дрогнула, свеча выпала из подсвечника и зашипела. Он наступил на нее и погасил. Затем опустился на расшатанный стул и закрыл лицо руками.

— Господи Боже мой, Дориан, что за урок! Что за страшный урок! — От окна донеслись рыдания юноши. — Молись, Дориан, молись.