Портрет Дориана Грея

Его нужно выкинуть из головы, ослабить опием, задушить, пока он не задушил его самого.

Пробило половину десятого. Юноша провел рукой по лбу и поспешно встал. Он оделся гораздо более тщательно, чем всегда, уделив особое внимание выбору галстука и булавки для него, а также несколько раз поменял перстни. Позавтракал он тоже совершенно не спеша — перепробовал всевозможные блюда, обсудил с камердинером новые ливреи, что подумывал заказать для прислуги в поместье Сэлби, просмотрел почту. Читая некоторые письма, улыбался.

Три письма нагнали на него скуку; одно он перечел и порвал, скорчив недовольную гримасу. До чего ужасная штука эти женские воспоминания, как однажды заметил лорд Генри.

Выпив чашку черного кофе, Дориан Грей медленно утер губы салфеткой, жестом велел слуге обождать и присел за столик, чтобы написать пару писем. Одно положил в карман, другое протянул камердинеру.

— Отнеси на Хертфорд-стрит, сто пятьдесят два, Фрэнсис. Если мистера Кэмпбелла нет в городе, узнай его новый адрес.

Оставшись один, он закурил папиросу и принялся рисовать, сперва набросав цветы и фрагменты здания, потом лица людей. Вдруг он заметил, что все лица похожи на лицо Бэзила Холлуорда. Он нахмурился, встал, отошел к книжному шкафу и взял книгу наугад, твердо решив не думать о случившемся, пока не возникнет крайней нужды.

Как изящно, будто скользишь по зеленым каналам розово-перламутрового города, сидя в черной гондоле с серебряным форштевнем и развевающимися на ветру занавесками! Строки стихов напомнили Дориану прямые бирюзовые линии, что тянутся за лодкой, идущей в сторону знаменитого пляжа Лидо.

Краски в них сверкают, словно оперение опалово-радужных птиц, порхающих вокруг высокой резной колокольни или вышагивающих с величавой грацией по полутемным пыльным галереям. Он откинулся назад и прикрыл глаза, твердя снова и снова:

В этих двух строках была вся Венеция. Он вспомнил проведенную там осень и дивную любовную историю, подвигшую его на упоительные безрассудства.

Романтика присуща любому городу, однако Венеция, как и Оксфорд, создает для нее подходящий фон, а для истинной романтики фон — это все или почти все. Часть времени он провел с Бэзилом, и тот был в неистовом восторге от Тинторетто. Бедняга Бэзил! Что за ужасный конец его постиг!

Алан, юноша чрезвычайно одаренный, но весьма далекий от изобразительного искусства, красоту поэзии научился различать лишь благодаря Дориану. Единственной его страстью была наука.