А если ребёнок родится и с ним будет что-то не то? Она должна на себе это тащить?
Нет!
Это же мой ребёнок.
И внутри, и в груди теплилась надежда, что это же мой ребёнок, а мой ребёнок не может быть слабым.
Я же точно знал, что он будет с моим характером, будет бороться.
И очень дерьмово, что я приговорил его к смерти ещё в самом начале, просто тупо от того, что страхи наши иногда сильнее нас самих.
Я понимал, что на всякий случай, если что-то пойдёт не так, я должен быть рядом с Устиньей. Я должен её держать.
Я должен не дать ей упасть.
Это самое страшное, когда болеет ребёнок.
У меня сердце обливалось кровью в моменты, когда Устинья переживала либо за Назара, либо за Родиона.
Господи, когда они подхватили ветрянку, это же была вообще жесть такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Оба температурили под сорок. Устинья бегала из одного угла в другой, не могла найти в себе силы, чтобы успокоиться. Еще ни одна мазь не помогала от этих волдырей. И да, тогда не один раз за ветрянку мы катались в больницу по ночам с температурой из-за того, что было страшно.
Ребёнок не пил, ребёнок не ел, ребёнку ничего не хотелось, и Устинья, стискивая мои пальцы.
Хрипло произносила:
— Это может быть обезвоживание, Адам, это, это очень страшно.
И нет бы ей, как медику, самой поставить капельницу, но почему-то оказывается, медики в самых фатальных ситуациях безумно беспомощны. Ни одна женщина не отличается хладнокровием в момент, когда болеет её ребёнок, это закономерность.
И я, как только представлял, что, упаси боже, малыш, родится с каким-нибудь пороком сердца или, я не знаю, с недостаточной хромосомой Устинья не выдержит этого, и я этого тоже не выдержу, потому что это мой ребёнок.
Я не смогу остаться в стороне.
Так зачем тогда? Зачем тогда насиловать всех, если можно решить проблему иначе.
Я понимал, что я прощения не заслужу.
Я не достоин прощения, но я хотел быть просто рядом.
Она ещё демонстративно что-то кричала по поводу раздела имущества и всего такого.
А меня это бесило, потому что, да, в смысле, какой раздел имущества? Я ничего у неё не отбирал. Я не хотел, чтобы она, как нищенка, скиталась или милостыню просила.
Господи, да у меня вообще этого в голове не было.
Я готов был отдать ей все, но не было раздела имущества, потому что я прекрасно понимал, что она не вывезет.
Она клиники вывести не могла после развода.
Как ещё можно было доверить женщине в расстроенных чувствах махину коммерческого дела?
Никак.
