После заката

И, отозвав супругу в сторону, Кирилл весьма сильно преувеличил служебные неприятности, грозящие в случае прогула… В конце концов, какая-нибудь машина да остановится.

Вернулся к Толяну и Лихоедову: уговорили, до шоссе так до шоссе.

Однако, как выяснилось, у тех родилась тем временем новая идея, комбинированная: есть, мол, у Толяна друг-приятель в Сланцах, тоже автомеханик, кустарь-одиночка с мотором. У него-то в гараже трамблер точно найдется. Возможно, согласится подвезти потребную запчасть двадцать километров по Гдовскому, до поворота на Загривье, — а туда, как известно, и вечером родительского дня смотаться не грех.

Устраивает?

Кирилл выразил сомнение: а будет ли к тому времени Толян способен к трудовой деятельности?

Форносов возмутился: да он, да ему… Да отрубите ему руки, да выколите ему глаза, — он вам вслепую пальцами ног новый трамблер поставит, сколько там ни выпито! Трофим скупо подтвердил: поставит. Мастерство не пропьешь.

Потом они долго дозванивались в Сланцы по лихоедовскому «Алтаю».

Дозвонились, договорились, — друг-приятель оказался не прочь зашибить пару лишних сотен, прокатившись до поворота. Плюс цена трамблера, разумеется. Условились о времени рандеву: десять вечера, до того у кустаря с мотором обнаружились какие-то неотложные дела…

Со вторым пунктом плана пришлось провозиться дольше: очередь из желающих оторваться от праздничного стола ради поездки к шоссе не выстроилась… Со скрипом уломали Генаху, оставшегося для Кирилла бесфамильным, — того самого рыжего парня, что пропылил на ЗИЛе мимо их «пятерки», сбившей лисицу.

Генаха от возможности заработать ни малейшей радости не выказал и потребовал деньги вперед. Кирилл понял: придется ехать с ним. А то вернется, скажет, что никого не дождался, — и поди проверь, ездил или нет.

Получалось, что из Загривья они выберутся незадолго до полуночи…

Или чуть позже — если Толян слегка переоценивает свое умение ставить пальцами ног трамблеры.

Триада четырнадцатая

Бескорыстные деревенские шутки

Гроза, о которой столь уверенно говорила утром Клава, и в самом деле надвигалась на Загривье: с запада наползал плотный строй темных, угрюмо-свинцовых туч.

Стемнело необычайно рано — вчера в это время, около девяти вечера, было еще светло. Ветер стих — деревья стояли безмолвными призраками, ни один листок не шелохнется. Воздух казался пропитанным электричеством. Все живое затихло, притаилось: в ветвях не перекликались птицы, на лугах смолкло бесконечное стрекотанье кузнечиков.