Последнее японское предупреждение

Мне вообще кусок не шел в горло, я даже не видела, что именно лежит в моей тарелке, и только Соня с аппетитом уплетала капустную запеканку и поглядывала на восхитительно красивый творожный десерт с ежевикой и малиной.

Галя расстроилась до слез, когда вошла убрать тарелки:

– Да что же это такое, а? Александр Михайлович, ну, ведь ни крошки совсем не съели, сколько положила, столько и убираю? Саша, Ефим Иосифович! Неужели невкусно? Старая стала, разучилась?

– Не галди, Галина, – поморщился папа, отдавая ей тарелку, – нормально все.

Аппетита нет. Ну что, зятек, пошли, продолжим? – тяжело взглянув на Акелу, предложил он, и Сашка поднялся:

– Аля, идите с Соней наверх, займитесь чем-нибудь.

– Во-во, сразу жену свою на место поставь, а не то опять добра не жди, – пробормотал папа с таким расчетом, чтобы я тоже это услышала.

Очень чесался язык ответить что-нибудь, но, наткнувшись на предостерегающий взгляд мужа, я не рискнула, взяла Соню за руку и увела наверх, в ее комнату, где мы провозились с какой-то игрой до тех пор, пока часы не пробили десять.

Уложив дочь спать, я пошла к себе. Свет в спальне не горел, только узкая полоска пробивалась сквозь неплотно задвинутые шторы со двора, от висевшего как раз напротив фонаря. Сашка лежал на кровати, закинув руки за голову, и, кажется, спал. Я разделась и неслышно скользнула под одеяло, осторожно обняла мужа за грудь и прижалась всем телом.

– Я не сплю, – ровным тоном отозвался он, но позы не переменил.

– Саш… – Я уперлась подбородком в его грудь и попыталась заглянуть в лицо.

Никогда прежде меня не смущала повязка на глазу, я даже не замечала этого, но сегодня почему-то именно вид черного кожаного кружка заставил меня вздрогнуть.

– Я же вижу, что-то происходит. Я не могу тебя таким видеть. Если тебе тяжело жить с папой в одном доме, давай уедем.

– Аля, не нужно. Твой отец здесь ни при чем. То, что мы живем вместе, ни при чем.

– Я не буду это обсуждать с тобой, мы ведь договорились.

– Мы не договаривались, что ты будешь молча носить в себе то, что тебя гнетет! Мы не договаривались, что ты будешь скрывать что-то от меня, не договаривались, понимаешь? Я не могу видеть, как ты мучаешься!

– Ты ничем не сможешь помочь, а, вмешавшись, сделаешь только хуже.

Той вины, что я чувствую перед тобой, мне хватит до конца жизни, не нужно усугублять.

Я оттолкнула его и села, обхватив колени руками. Эти разговоры о его якобы вине передо мной раздражали.