Последняя битва

Оставшись без пороха, храбрецы попали в плен — и поляки, взбешенные непомерными потерями, тут же повесили всех пушкарей и воевод до единого на стволах собственных пушек.

После этого Иоанн затворился во дворце, никого не принимая и посвятив себя молитвам. Думный дьяк Андрей Сакульский смог добиться встречи только через полтора месяца, перед самым Рождеством.

Государь встретил его наверху, но не в привычных горницах под самой кровлей, заваленных свитками и грамотами, а в богато расписанной светелке неподалеку от опочивальни.

Здесь не было ничего, кроме его переносного кресла, двух окон и большой стены изразцов, что на самом деле являлась стенкой горячей печи. Жар хоть немного ослаблял боли у Иоанна Васильевича, который сидел почти вплотную к изразцам, одевшись лишь в полотняную рубаху с вышитым подолом и прикрыв голову белой тафьей с россыпью мелкого речного жемчуга.

— Это ты, Андрей Васильевич? — подняв голову, вздохнул царь. — Спешишь отчитаться? Скажи мне, княже, неужели в этом мире можно верить токмо колдунам и бесам? Лишь они непрерывно крутятся рядом, ни на миг не забывая обо мне и моей державе.

— Колдунам? Бесам? — удивился Зверев. — Кем были князья Сицкий и Тюфякин, первыми или вторыми? Кем были пушкари, что дрались за свою честь и твою славу до последнего патрона и до последней капли крови?

— Они сражались, ты прав, Андрей Васильевич, — кивнул Иоанн. — Но ведь большая часть рати бежала, ако зайцы трусливые!

— Насколько мне ведомо, не бежали, а воеводами своими уведены были.

Уж не знаю отчего ныне, но и прежде случалось такое не раз из-за споров местнических или ссоры личной.

— Пред лицом ворога единоверцев своих на погибель бросить, смерти лютой отдать! Как подобная подлость в разумы людские попадает, Андрей Васильевич? Кто хуже выходит: пес османский и ляхи его, безоружных режущие, — али сородичи наши, сие дозволяющие?

— В семье не без урода, государь, тебе ли этого не знать? Князь Курбский, митрополит Пимен, князь Старицкий. Клятвопреступники, предатели, негодяи.

На Руси родились, среди нас жили. И вот поди же ты, что из них вместо людей выросло! Случается такое, государь, случается. Стоит ли из-за этого столь рьяно себя корить?

— А если я скажу тебе, княже, что главной бедой моей не предательство сих негодяев стало, а приступы боли столь сильные, что не способен я был думать ни о чем? Лишь об избавлении от беды сей помышлял?

— Боюсь, государь, ты вновь откажешься от моей помощи, — с грустью склонил голову князь.