Последняя битва

От дождя можно прикрыться — но морось буквально пропитывала воздух, находясь везде и всюду. Порох впитывал влагу, как губка — и, увлажняясь, отказывался вспыхивать. Он шипел, чадил, пыхал мелкими толчками — но стрелять не хотел.

Разумеется, вощеные картузы, навесы, быстрота действий позволяли пушкарям держать зелье сухим — но все же поляки стреляли теперь намного реже. А к полудню, когда поняли, что эффекта от каленых ядер практически нет — вовсе перестали.

Русские пушкари отвечали чаще и дольше — все же в сухих комнатах башен справляться с непогодой куда проще, нежели в земляной норе.

Но после полудня они тоже перестали разить опустевшие сапы. Наносить в них урон стало некому.

— Сам Господь вступился за нас, — с облегчением перекрестился князь Волынский. — Сегодня же прикажу отстоять благодарственный молебен. Еще бы неделю такой погоды, и к нам подойдет помощь.

Увы, слабенький заговор на жабью слюну смог сохранить морось всего на два дня.

Для обряда большей силы у Зверева не хватало ни нужного зелья, ни места для чародейства. Творить магические обряды на глазах у остальных защитников Полоцка было бы весьма опрометчиво.

Едва на небе появилось солнце, польские артиллеристы оживились, начали стрельбу пуще прежнего. Однако стены все еще оставались слишком влажными, и особого толка захватчики так и не добились. Они сдались к полудню, прекратив огонь вовсе. Аркебузиры и артиллеристы ушли из сап.

А вскоре защитники увидели со стен, как к самой большой палатке, украшенной несколькими знаменами и крестом, стали собираться хорошо одетые воины.

— Ляхи смирились, — сделал вывод воевода Волынский. — Видать, собрались поплакаться, да общим согласием осаду снимать… Али хитрость придумать новую. Как мыслишь, Андрей Васильевич?

— Это ты мудро придумал, Андрей Васильевич, — согласился воевода. — Надеюсь, что уйдут… Но токмо к отражению штурма велю готовиться.

Как бы басурмане не захотели пакости какой напоследок сотворить.

Однако остаток дня прошел спокойно — если не считать того, что в польском лагере происходило малопонятное оживление. Утром же началось непостижимое: османские наемники, с присущим басурманам презрением к смерти, толпами во многие сотни голов сразу по всем проходам через ров ринулись к стенам, неся в руках кувшины, ведра и бурдюки.