Последняя битва

На совесть исполнить, так еще лет десять-двадцать суденышко побегает. За пару месяцев управитесь, а там, глядишь, и лед на море поломает. Хоть до самой Москвы, коли не торопясь, добраться сможете. Вы угощайтесь, не смотрите на меня. Для вас сие запекалось. Я же покамест до лопарей сбегаю, о дороге проведаю.

— Благодарствую, хозяин, за лакомство, — придвинул к себе один из глиняных лотков князь Сакульский. — Пахнет соблазнительно.

Под румяной верхней корочкой в лотках оказалась целиком запеченная семга — с морковью, репой и сельдереем.

Такая нежная, что таяла во рту. Гости и не заметили, как опустошили посуду.

Тут как раз вернулся и старший промысловик, легкими движениями оббил с усов сосульки, кивнул:

— Согласны лопари, двоих довезут. Полтину токмо вперед просят. Али хоть показать, что есть.

— Как повезут, так и покажу, — рассмеялся в ответ Зверев. — Что, часто обманывают бедолаг?

— Нурманы раньше часто приходили. То стада силой отберут, то обманом. Дрались с ними когда-то лопари.

Столько крови пролили, сказывают, что по всей земле алые камни разбросаны. То кровь человеческая в них впиталась. Ныне же не приходят больше, пищалей наших боятся. Ан страх к чужакам в лопарях остался.

— Ладно, — полез в поясную сумку князь Сакульский, развязал кошель. — Риус, вот тебе пять рублей, но чтобы к лету ушкуй отремонтирован был и снаряжен полностью. И стоял, где велено. Еще два тебе, старшой Никита Рогин. За привечание и одежды новые. И за людей моих задаток.

Сделай милость, приюти и на кошт общий прими, пока дело делают. Ну а полтинник, вот он. Отложу показать, коли так просят. Когда отправляемся? Утром?

— Утро здесь тоже токмо через два месяца будет, — хмыкнул промысловик. — Оленей лопари ловят. Как запрягут, так и поедете. Ты ведь поспешаешь, как я мыслю?

— Это верно, — признал князь. — Тороплюсь.

Где-то часа через два он уже сидел, поджав ноги, на санках, запряженных четверкой мохнатых, как лайки, оленей, лишь немногим превышающих тех же лаек ростом.

Полозья санок выгибались дугой, удерживая грузовую платформу на высоте полусаженей от наста. И ширину они имели ту же полсажени. Помещались на одних только двое — возничий и пассажир. Да и то с трудом. Пахом точно так же теснился на второй упряжке, на третьей были сложены немногочисленные вещи и припасы, а на четвертой — те, что не поместились на предыдущей.

В отсутствие дня и ночи путешествие тянулось в странном и непонятном ритме.