Последняя бригада

Тогда маркиз Галифе, который ехал позади, на всем скаку подцепил кепи генерала копьем, сбросил свое полковничье кепи и, надев генеральское, крикнул: «В атаку!» Он сам себя произвел в генералы на поле боя. Можете говорить что угодно, но, черт побери, какая хватка была у людей в те годы!

—   Ха! А вы что об этом думаете, Лервье-Марэ? — спросил Сен-Тьерри. — И заметьте, ему не нужна была никакая протекция!

—   А! Вот уж точно! — вскричал Фуа. — Так это вы так обходительны со старшими офицерами? Командование о вас говорит.

Кажется, ваш дядюшка… А кстати, кто он, ваш дядюшка?

—   Он был военным министром, господин лейтенант, — ответил Лервье-Марэ, не почувствовав при этом привычной гордости.

—   Как долго? Двадцать четыре часа? — спросил де Луан.

Он был в компании офицеров младшим по званию, а потому обращался с курсантом особенно высокомерно.

Лервье-Марэ был настолько сбит с толку, что простодушно признался:

— Нет, господин лейтенант. Два с половиной месяца.

Услышав в ответ ехидный смех, бедняга совсем расстроился.

Стоя навытяжку перед старшими по званию офицерами, он чувствовал себя очень неловко. Взгляд его перебегал с короткостриженой головы младшего лейтенанта на длинный нос Фуа, потом на отвисшие веки Флатте. Чтобы не показаться недостаточно хорошо воспитанным, он заставил себя отвести глаза, но смущение не проходило. К тому же все пятеро офицеров непрерывно похлопывали хлыстами по сапогам, и этот резкий, раздражающий звук не давал ему успокоиться.

Атакованный со всех сторон, Лервье-Марэ не знал, как отбиваться.

— И вы тот самый, — вступил лейтенант Сантен, — чья матушка приехала сюда жить?

— Да, господин лейтенант.

—   Что за поколение! — вскричал Флатте. — С ними в Сомюре живут мамочки. Хорошие же солдаты из них получатся!

—   А мы в свое время не просили мамочек приезжать, — подхватил Фуа.

— Лервье, почему вы не защищаетесь?

Сен-Тьерри, конечно, забавляло смущение курсанта, но ему хотелось, чтобы тот хоть как-то защищался.

— Нет у них куража, — грустно заметил Флатте.

 — Их задевают, а они молчат. В вашем возрасте, молодой человек, — продолжал он, положив руку на плечо Лервье-Марэ, — мы, может, и заработали бы пятнадцать суток ареста, но, клянусь, мы что-нибудь да и ответили бы.

Лервье-Марэ лихорадочно пытался найти какую-нибудь хлесткую реплику из тех, что затем будет повторять весь курс, рискуя попасть на гауптвахту до конца учебы. В конце концов, задето было не только его самолюбие, но и честь всего поколения.