Последняя из дома Романовых

По-французски и по-немецки говорит с совершенным произношением, знает итальянский и аглицкий и объявляет, что в Персии выучила арабский и персидский. Так как находится она сейчас в болезни, я приказал допустить к ней лекаря...»

Князь закончил писать и позвонил в колокольчик. Вошел секретарь Следственной комиссии Ушаков.

– Отправишь в Москву с нарочным Гревенсом к государыне.

И опять Голицын допрашивал, а Ушаков за конторкой записывал показания.

– Не появилось ли у вас намерения сделать признание?

– У вас доброе и правдивое сердце, князь, вы не можете не чувствовать, что я все время говорю правду.

Она смотрела на него своими огромными глазами. Князь торопливо отвел взгляд, а она продолжала:

– Поверьте, князь, я никогда не знала, что такое совершать зло. Вся система моей жизни состояла в том, чтобы творить добро. Если бы я замышляла зло, разве поехала бы я одна на флот, где двенадцать тысяч человек?

– Вы это уже говорили, сударыня.

– И повторю: я не способна на низость. Простите, что я надоедаю вам своими рассуждениями.

Она вдруг схватила его руку и поцеловала.

– Ох, что вы, сударыня, – засуетился и без того растроганный князь, – ну конечно, передам. Конечно, передам... Это обязанность моя, – сказал он, вспомнив об Ушакове.

– Тогда я прочту письмо, чтоб вы знали, что передаете. – И, не дожидаясь ответа князя, она начала читать наизусть письмо:

«Ваше императорское величество, истории, которые писаны в моих показаниях, не смогут дать объяснение многим ложным подозрениям на мой счет. Поэтому я решаюсь умолять Ваше императорское величество выслушать меня лично, ибо имею возможность доставить большие выгоды вашей империи. Ожидаю с нетерпением повеления Вашего величества и уповаю на ваше милосердие. Имею честь быть с глубоким почтением Вашего императорского величества покорнейшая и послушная к услугам, – она помедлила и почти с торжеством прочла подпись: – Елизавета».

– Вы сошли с ума. Так не пишут императрице. Я уже обращая ваше внимание, – начал он, стараясь говорить грозно, – на непозволительную дерзость вашей подписи под протоколом. И вот теперь...

– А я вам объяснила, – вдруг холодно и высокомерно ответила Елизавета, – что другой подписи быть не может.