Последний резерв

 — Он большим и указательным пальцами показал размер букв. — Как бегущая строчка на информационном табло.

Алешкина передернуло от подобного сравнения. Он набычился:

— И когда оно придет, это время?

Диалог менял направление, как скачущий с ветки на ветку бельчонок.

— Когда ты отсюда выйдешь?

Ингвар потупился. Сказать ему было нечего. Выход отсюда был один, и он прекрасно знал куда.

— Может, и никогда, — продолжил с хохотком Хеймдалль, но, спохватившись, быстро поправился: — Шутка! Не надо унывать, это не к лицу боевому офицеру.

Прояви немного терпения. Если договоримся, то очень скоро…

Тихо пискнул сигнал вызова на его коммуникаторе, закрепленном на руке в виде браслета.

Хеймдалль поднес руку к уху. Выслушав информацию, ответил:

— Да ладно! Сами выкрутимся, не привыкать! — И отключился, не попрощавшись. — Пора! Труба зовет!

— Труба Страшного Суда! — не удержался от ехидной реплики Алешкин.

Каэспээновец обрадовался:

— Здорово, что перестаешь хандрить! Узнаю кадетскую закваску.

 — Хеймдалль хлопнул его по плечу. — Кстати, о начале Страшного Суда возвестят НЕ ТРУБЫ. Верь мне, я редко ошибаюсь…

Не прощаясь, бывший кадет шагнул к двери. Та бесшумно скользнула в сторону, а затем вернулась на место, отгородив постояльца одиночки от внешнего мира.

Заключенный снова остался наедине с собой, но теперь у него был электронный планшет. Рука непроизвольно легла на темный пластик овальной кнопки «пуск». Мигнул и тускло замерцал экран, покрытый защитной пленкой.

Алешкин вынул из углубления корпуса сдвоенное кольцо для управления «рабочим столом» экрана. Надел на пальцы и щелкнул курсором по папке «Личные дела».

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА № 02876

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА № 03159

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА № 01857

СПРАВКА-ОБЪЕКТИВКА № 07354

Арестант по нескольку раз прокрутил джойстиком страницы личных дел на электронном планшете. Значок курсора полз по мерцающему экрану. Текст сменялся фотографиями анфас, в профиль и три четверти. Слова складывались в лаконичные строчки текста.

Читая строки выписок из личных дел, капитан почувствовал себя так, словно кто-то крепко сдавил ему сердце. Алешкину стало больно, острая обида и жалость к себе захлестнули его. Вспомнилось, что он пережил и перечувствовал с тех пор, как надел военную форму еще в кадетском корпусе. Он горько усмехнулся. Усмешка, должно быть, вышла жалкая. Впервые Ингвар подумал, находясь в камере: «Хорошо, что я сижу в одиночке и меня никто не видит».