Дзюба вышел у ближайшей станции метро, а Антон поехал в сторону Петровки, размышляя о том, как странно устроена жизнь. Для Евгении Панкрашиной певец Виктор Волько – божество, небожитель, она перекинулась с ним несколькими словами и потом весь вечер только о нем и говорила, глаза горели, и, если бы ее не убили, она бы, наверное, до гробовой доски этот момент не забыла и внукам рассказывала. А для Волько она – клоп на стене, он ее даже не запомнил. Когда-то в юности, стоя на краю страшной депрессии, похоронив в течение нескольких лет всю семью, Антон спасался чтением, к которому его приохотили обладавшие огромной библиотекой соседи.
Тогда он читал все подряд, не обращая внимания на жанры, лишь бы отвлечься, лишь бы не думать, не вспоминать. Из этого колоссального массива прочитанного то и дело выплывали на поверхность какие-то имена авторов, названия произведений, персонажи… Вот и сейчас он вспомнил «Письмо незнакомки» Стефана Цвейга. Она любила его всю жизнь, с детства до самой смерти, она родила от него ребенка, а он ее не помнил и даже имени не знал.
И еще один вывод сделал Антон Сташис из всего, что узнал о Евгении Панкрашиной: Евгения Васильевна действительно крайне далека от светской тусовки и не привыкла к короткому общению с известными людьми, поэтому недолгий разговор с Волько произвел на нее такое неизгладимое впечатление.
К капризному изделию – портсигару – Алексей Юрьевич Сотников не возвращался с пятницы, давая впечатлениям и ощущениям вылежаться и остыть, по его собственному выражению.
Зато в понедельник, вернувшись с «Кристалла» и взяв в руки мастер-модель, ювелир сразу увидел, что в ней не так, заперся в своей домашней мастерской и увлеченно принялся за работу. Просто удивительно, почему он не увидел и не понял этого три дня назад? Ведь все же очевидно! Впрочем, это естественно, так всегда бывает. Сначала долго и мучительно пытаешься понять, а когда понимаешь – приходишь в изумление оттого, что ответ, оказывается, лежал на поверхности.
В дверь постучали осторожно, но в то же время требовательно. Так стучал только сын Юрий. В стуке, издаваемом Маруськой, осторожности отродясь не бывало, в то время как в стуке жены не было требовательности. Сама человек творческий, она как никто другой понимала цену уединению и сосредоточенности.
– Юра, ты? – крикнул Сотников, не поднимаясь с места.
