Последняя из рода Мун: Семь свистунов. Неистовый гон

– Человек может восхищаться красотой природы, но при этом ни капли не ценить жизнь другого человека, – откровенно поделилась своими мыслями Элейн.

– Мне кажется, – задумчиво отозвался ее спутник, – только доброе сердце способно видеть красоту мира.

Элейн досадливо покачала головой.

– Как вам удается казаться таким добродетельным и благочестивым? – не выдержав, спросила она.

На мгновение повисла пауза. «Не ожидал, что его раскусят», – поняла Элейн.

– Никто не безгрешен, и за мной числятся деяния весьма дурные.

Однако мы слишком мало знакомы, чтобы вы могли оценивать мою искренность и прочие черты характера.

Элейн чуть обернулась, чтобы посмотреть карнаби в глаза. От восходящего солнца, что светило ему в лицо, кожа казалась персиковой, а голубые глаза – совсем светлыми.

– Знакомство наше действительно поверхностно, – произнесла она негромко, отворачиваясь. – Я знаю только, что кара рано или поздно настигает каждого, соразмерно поступкам.

Оддин ответил не сразу.

– Это не так, – сказал он убежденно.

 – Не надо тешить себя иллюзиями. Быть может, после смерти есть справедливость. Но на этом свете ее вам не найти.

Он пришпорил коня. Разогнавшись, всадник затормозил лишь у самого края. Прямо перед ними зеленый ковер прерывался обрывом. Почти белые неровные срезы утесов Пейхед и Неистового гона уходили далеко вниз, туда, где полоска галечного пляжа омывалась бурой водой.

От величественности картины, которую создала природа, у Элейн захватило дух. Она посмотрела вниз, и сердце в груди на мгновение замерло.

Обрыв выглядел прекрасно и в то же время ужасающе.

На размышления была лишь секунда. Элейн резко ударила лошадь пятками. Схватившись за вожжи, она хлестнула животное, и, громко заржав, оно встало на дыбы.

Но вместо того чтобы броситься вперед с обрыва, конь, взбрыкнув, сбросил всадников и неровным аллюром ушел в сторону.

Упав на спину, Элейн сперва не могла ни пошевелиться, ни сделать вдох. От удара все внутренности так встряхнуло, что с минуту она пыталась понять, жива ли, может ли дышать и двигаться.

Голова наполнилась тупой болью, грудь сдавило, будто на нее уселся сонный демон, о котором рассказывала мама. Наконец Элейн удалось набрать исцеляющего воздуха в легкие и, хрипя и кашляя, перевернуться на живот. Тут же ее взгляд уткнулся в кожаные сапоги."

"Оддин с уже привычной легкостью поставил девушку на ноги. Буравя ее разъяренным взглядом, он требовательно спросил:

– Что. Это.