Нахмурившись, Мамору первым откинул полог палатки и вышел наружу. И застыл после первого шага, не в силах поверить тому, что видел.
В сопровождении Такахиро к нему шагала Талила.
Она проходила сквозь длинные ряды, в которые выстроились самураи, сопровождавшие зоркими взглядами ее каждое движение. Этот путь через строй напомнил Мамору одно из наказаний, принятых в армии: провинившегося пускали между двумя линиями самураев, и каждый держал в руках палку, которую был должен обрушить на спину несчастного.
Такое практиковали раньше.
Но не теперь, когда Мамору возглавлял войско Империи.
Но сейчас, когда он смотрел на жену — невероятно хрупкую на фоне столпившихся самураев— к нему в голову пришло это гнусное сравнение.
— Господин?! — вопрос кого-то из полководцев повис в воздухе и разбился о звонкую тишину.
Талила шла к нему нарочито медленно и держала руки у всех на виду, и Мамору дернул уголками губ.
— Защищайте господина! — один выкрик едва все не погубил, но мужчина сумел обрубить панику на корню.
— Тихо! — прогремел Мамору, набрав в легкие побольше воздуха. — Закройте свои рты!
Дернувшиеся было самураи замерли, а Талила все же сбилась с чеканного шага.
— Господин, это безумие, она опасна... — зашептали у Мамору за спиной, и он развернулся одним резким движением и прошелся по своим полководцам жестким взглядом.
— Если с ее головы упадет хотя бы волосок, вы пожалеете, — припечатал он.
Потом вновь посмотрел на жену и шагнул ей навстречу. В отличие от всех остальных он не боялся.
И не думал, что Талила вернулась, чтобы его убить.
Чуть позади нее понуро шагал Такахиро. Судя по выражению его лица, он давно уже подписал сам себе смертный приговор.
Мамору скривил губы.
— Здравствуй, муж мой, — Талила остановилась, когда их разделяло не больше десяти шагов, и заговорила громко и четко, и в густой тишине, повисшей между ними, ее слова подхватил ветер и унес их далеко-далеко.
Он смотрел на нее и никак не мог понять, что же в ней изменилось.
Неуловимо, но очень сильно. Они расстались полторы недели назад, и за столь короткий промежуток едва ли его жена смогла бы перемениться.
Но, тем не менее, это случилось.
Он жадно всматривался в ее лицо и не находил ответа, пока не наткнулся на спокойный, ровный взгляд. И тогда он осознал, и почему-то ему стало горько. Ее глаза словно светились изнутри. В них зажглось пламя, которое потухло в то мгновение, когда на ее руках защелкнулись тяжелые оковы.
