Когда они, наконец, остановились, и Мамору соскочил на землю, ему пришлось долго простоять, держась за гриву лошади, пока он не почувствовал, что может сделать шаг. Ноги были словно чужими. Как и руки. Как и все тело, но это не имело никакого значения. Самураи вокруг него обменивались радостными взглядами, каждый хотел подойти и лично убедиться, что слухи про возвращение господина из плена правдивы. Шепот расходился по лагерю волной, и в другое время Мамору поговорил бы со своими людьми; с теми, кто остался ему предан.
В другое, но не сейчас, потому что он был сосредоточен совсем на ином.
— А Такахиро, господин? — и лишь однажды он откликнулся, когда спросили о вернейшем его самурае.
— Я видел его утром. Он был жив, — глухо ответил Мамору.
Их держали вместе, в соседних клетках в подземных темницах. И когда его самого выволокли из нее незадолго до появления во дворце Талилы, он успел обменяться с Тахакиро взглядами.
Тогда Мамору думал, что его вытащили из клетки, чтобы казнить.
Оказалось, гораздо хуже.
Ему принесли одежду, броню и оружие. Даже сухие лепешки нашлись и холодный, слипшийся рис. Небо к тому моменту начала темнеть, кровавые отсветы ушли с горизонта, уступив место вечерним сумеркам.
— Господин, не лучше ли обождать до утра? — спросил у него кто-то, и Мамору едва не приказал отрубить наглецу голову.
— Лучше, — проскрежетал он, совладав с собой. — Но мы не станем."
"Чтобы немалое войско снялось с места, необходимо немало времени, но как раз времени у Мамору и не было, и потому он приказал ужать все приготовления.
И спустя два часа, как он вернулся, они смогли выдвинуться к дворцу.
Как мог, он отвлекал себя от навязчивых мыслей. Сцепив зубы, старался не думать о том, что давно наступил вечер, и в эту самую минуту Император, быть может, идет по коридору к Талиле. Или уже находится с ней в одном помещении...
Не думать было невозможно. И не винить себя — тоже. За то, что не смог, что не защитил, что его жена оказалась лицом к лицу с ублюдком, а его нет рядом, чтобы ей помочь.
И магии у нее тоже нет, ведь Талила ради него согласилась надеть кандалы. Несколько раз Мамору ловил себя на том, что начинал задыхаться, и тогда ему приходилось останавливаться и оттягивать в сторону воротник, хотя больше всего хотелось расцарапать грудь и вырвать сердце, чтобы не болело.
Хуже всего становилось, когда перед глазами всплывали моменты их близости и то, какой Талила была уязвимой. Он боялся сделать что-то не так, сделать ей больно.
