— Талила! — взревел он, усилив хватку и зная, что от его пальцев потом останутся синяки.
Она раскрыла глаза и забилась, увидев его. Попыталась вырвать руки и отшатнуться, но Мамору держал ее крепко. За его спиной по-прежнему горела рука и трещал, оборачиваясь густым черным дымом, прибрежный тростник. Чуть дальше по склону бежали его люди. Они спешили, чтобы помочь ему, чтобы его спасти, но только он знал, что его спасение обернется для Талилы погибелью.
— Ты должна прийти в себя! Ну же!"
"Он крепко сжал ее запястья и чуть сам не отдернул руки, обжёгшись.
Пламя, охватившее руки Талилы, было настоящим — ярким, жадным, обжигающим. И причиняло такую же боль, как если бы он сунул ладонь в костер.
Мамору сцепил зубы, не разомкнув хватки. Время утекало с каждым мгновением, он загривком чувствовал приближение своих людей. И присутствие теней, которые никуда не ушли. Лишь отступили ненадолго.
— Господин! — крикнул кто-то, и ветер донес до Мамору эхо чужих слов. — Господин, отступите от нее!
Талила трепетала, словно пламя пульсировало внутри нее, вырываясь наружу с каждым ударом сердца.
Ее глаза метались, то задерживаясь на его лице, то теряясь где-то за гранью реальности. Она была здесь и одновременно далеко, в плену своей магии, что вырвалась из-под контроля.
— Смотри на меня, Талила!
Его слова с трудом пробились сквозь хаос, бушевавший внутри нее. Пламя с ревом обвило их обоих, но спустя мгновение огонь дрогнул.
Дыхание Талилы стало менее прерывистым, взгляд чуть прояснился. Мамору почувствовал, как пламя постепенно отступало, перестав рваться в судорожных вспышках.
Жена смотрела на него, тяжело дыша. Ее глаза были широко распахнуты, во взгляде читался ужас. Она была потрясена случившемся сильнее, чем он сам. Ее руки дрожали, кожа на запястьях покраснела, словно пламя оставило на ней следы.
Талила склонила голову и заметила валявшиеся у нее под ногами кандалы.
— Как... — прошептала она хрипло, и голос сорвался.
Как это возможно?..
— Я не... — она облизала пересохшие губы, растерянная и ошеломленная.
Талила смотрела на Мамору, словно ждала, что он сможет ответить на все ее вопросы, и это неприкрытое, обнаженное доверие рвало ему душу.
Он отвернулся, стиснув зубы так, что заболели челюсти. Он не мог смотреть на нее — на это доверие в ее глазах, как будто она верила, что он сможет исправить все.
Он не мог.
Слишком поздно.
— Уходи, — жестко приказал он. — Уходи сей час же.
Талила замерла, даже ее дыхание оборвалось.
