Гмыря, конечно, ничего не сказал, сам, видно, бывал в таких передрягах, и не один раз. Только головой укоризненно покачал. Тетрадь изъяли и отправили экспертам, а самого Шалиско увезли на Петровку. Настя, конечно, тут же побежала к эксперту Олегу Зубову и, покаянно бия себя в грудь, во всем призналась.
— Олежка, я так лопухнулась! Можешь втаптывать меня в грязь, но сделай побыстрее, а? Пока ребята трясут этого Шалиско. Если на тетради есть его пальцы, то и слава богу, пусть тогда его задерживают.
А если нет, надо быстро думать, что это означает. Тогда, может быть, его под подписку Гмыря отпустит. Понимаешь, если окажется, что он эту тетрадь не трогал, нет оснований его в камеру запихивать.
— Чего ты так трепыхаешься? — хмуро бормотал Зубов, обрабатывая дневник. — Подумаешь, делов-то. Мало, что ли, народу задерживают, а потом выпускают? Дело житейское, как говорил Карлсон. Не ты первая, не ты последняя. Посидит в камере пару дней, подумает о бренности земного существования, это тоже полезно.
Ты чего, Настасья? Прокурора, что ли, забоялась?
— И его тоже, — призналась Настя. — Но больше, конечно, Колобка боюсь. Перед ним стыдно.
— О! Вот это правильно, — одобрительно крякнул эксперт. — Бояться стыдно. Стыдиться — полезно. Очищает душу. Да не стой ты у меня над душой, Каменская, иди к себе.
— Ну да. Только я за порог — ты отвлекаться начнешь, знаю я тебя. Олеженька, мне каждая минута дорога.
— Не приставай. Сказал же, сделаю. Иди отсюда, не отсвечивай.
Настя тогда ушла к себе, с тревогой прислушиваясь к шагам в коридоре и вздрагивая каждый раз, когда хлопала дверь соседней комнаты, где Гмыря вместе с Коротковым выжимали показания из Павла Шалиско. Наконец около семи вечера к ней зашел измученный Юра.
— Все, — выдохнул он, усаживаясь на стул у окна и сжимая виски ладонями. — Выпустили под подписку. Нет там его пальцев. Обложка тщательно протерта, а внутри на листках — только пальцы Вазнис. Черт знает что.
— Но если обложка протерта, это не доказывает, что он не брал дневник. По-моему, наоборот, — осторожно сказала Настя.
— По-твоему, по-твоему, — передразнил Коротков. — А по-моему, если ты крадешь дневник, то только потому, что там про тебя написано что-то нелицеприятное. И чтобы об этом узнать, надо этот дневник прочитать хотя бы раз. Если Шалиско его читал, должен был внутри оставить отпечатки. А их нет.
— Ну да, — задумчиво подтвердила Настя.
