Постучи в мою дверь

Высоченное, пушистое,

Колючее да душистое.

Ты меня, лесок, не трогай,

Не со злом к тебе пришел.

Башня сотряслась от ударов. Снаружи раздался дикий вопль, слышный, наверное, на всю Бергандию:

— Меня не убить, глупец! Я бессмертен! Я вечен! — Кажется, он взбирался по башне, царапая камень своими когтями.

Олеся! Проклятье! Почему не ушла?!

Габор пытался нащупать цепь, хоть что-то…

— Габор, Крампус жив! — Олеся упала на колени рядом с ним, цепляясь пальцами за одежду.

Башня продолжала сотрясаться, и завывания Крампуса слышались все ближе и ближе.

Габор схватил Олесю за руку, почти вслепую нащупывая тонкие запястья:

— Уходи отсюда, слышишь? Немедленно! Уходи!

— Я не оставлю тебя! Никогда! Лучше умереть, но с тобой рядом…

— Я уж думал и не позовешь! — Тяжелая дверь ударилась об стену, повеяло холодным воздухом.

Зрение немного прояснилось, и Габор сумел разглядеть могучую фигуру старика.

— Ну что, готов загадать свое желание?

— Габор… — Смазанная фигура Олеси мелькнула перед глазами, и ему оставалось только сжать ее руку, чтобы сделать то, что должен.

Пересохшими губами, все еще хранящими вкус ее поцелуя, он тихо прошептал:

— Прости меня… Я всегда буду тебя любить… Вечность…

Рев Крампуса раздался над головой.

Крик Морозного Деда перекрыл его:

— Сделай меня Крампусом…

Потрясенный выдох Олеси был последним, что он услышал. Дальше начало что-то происходить. Непонятное… Но такое нестерпимо болезненное, что горло срывалось от крика. Все кости словно плавились и вылазили наружу, прорывая горящую огнем кожу.

Огонь был повсюду. Он сжигал, испепелял.

И это не заканчивалось. Глаза плавились в глазницах, волосы горели. Пламя пожирало одежду и корежило кости. Больно, как же больно…

Во рту вкус гари и пепла, в ушах — рев пламени. Огонь везде… Даже в голове. Все горит. Он не выдержит. Все нутро вспыхивает. Сердце, легкие — они зажигаются, как костры и жгут изнутри.

И даже кричать уже нет сил… Сквозь смрад и алые кострища пробилась мысль. Неужели, она тоже видит его таким? Слабым и беспомощным? Неспособным выдержать боль.

Ей ведь тоже было больно. Много раз. Когда умирала. И когда привыкала к чужому измученному пытками телу. Она терпела. Потерпит и он. Ради голубых, как звезды глаз. Ради волос, чернее самой жуткой темноты. Ради голоса, стонущего его имя. Ради нежности и теплоты кожи. Ради аромата трав в ее волосах и на покрытой испариной коже. Ради ее смеха и улыбок. Ради того, как рассматривала украшения на деревенской ярмарке.