Повелительница пустыни

Лишь бы судьба была бы ко мне милостива и подарила бы мне шанс вырваться на свободу.

А вот отсюда убежать не было возможности: псы хозяина верно служили ему и охраняли живой товар. А то, что его портили…, так это лишь была жестокая «школа», призванная научить юных пленниц угодливости и покорности в руках будущих владельцев.

Караван, наконец, тронулся в путь, словно змея, выползающая из логова. Девушек, как драгоценную добычу, все же водрузили на верблюдов, украшенных звенящими побрякушками.

Мужчины, сломленные и покорные, шли на привязи в хвосте процессии, а я, словно проклятая, замыкала шествие.

Я все еще отказывалась понимать причины этой чудовищной несправедливости, не могла даже представить, какая участь уготована мне впереди.

Все уже было решено, спланировано в коварном уме принца, а Абдул Рахим, бездушный исполнитель, лишь слепо следовал его злой воле.

Первые три дня меня кормили и поили, пусть и скудно, но хоть что-то. Потом же воду давали лишь на рассвете.

— Экономить нужно воду, — осклабился Абдул, когда я попросила глоток живительной влаги.

Силы таяли с каждым часом, и однажды я просто рухнула на раскаленный песок. Караван замер.

Сквозь мутную пелену в глазах я различила, как ко мне подошел Абдул. Он перерезал веревку, стягивавшую запястья, и наклонился, источая запах пота.

— Наш господин великодушен. Он дарует тебе шанс, — прошипел он, и мерзкий смех разорвал тишину пустыни.

— Вперед! — рявкнул он, и караван тронулся.

Я осталась лежать на испепеляющем солнце, осознавая, что меня бросили умирать.

Время от времени исполины — тени барханов оживали, когда вдали возникали силуэты дюн, танцующих в ритме ветра.

Они сменяли друг друга, образовывая новые формы, как будто заигрывали со временем, не поддаваясь законам физики.

И если прислушаться, то можно было услышать, как песчинки шепчут друг другу древние истории, сохранившиеся в их мелодичном хоре.

Солнце, склонившись к закату, окрасило пустыню в теплые оттенки золотистого и оранжевого цветов.

На мгновение казалось, что вся эта безжизненная, строгая красота оживает, и сама пустота наполняется смыслом.

Ночь приходит как символ угасания сущего и наступает день, как символ его возрождения.

Светило солнце, но вокруг царила тоска. Утопая ногами в песке голыми ступнями, оставляя в своих следах капельки крови, я брела наугад.

Лохмотья ткани, когда-то бывшие красивым платьем, висели на моем худеньком теле, еле прикрывая его от солнечных лучей.