Повесть о суровом друге

Но вдруг у Васькиной калитки я с разбегу чуть не ткнулся в живот Загребаю. Городовой сцапал меня за шиворот:

- А ну стой! Это кто тебе сказал, что бога нема? Идем к отцу!

- Я больше не буду, дяденька...

- Врешь... Ишь разбаловались - бога нема! Отвечай: православный?

- А ну перекрестись!

Я торопливо осенил себя крестом раз, и другой, и третий.

- Скажи: «кукуруза».

- Прочитай «Отче наш».

Я затарахтел заученное:

- Отче наш иже еси на небеси, да святится имя твое, да будет воля твоя.

..

- Стой!.. Понял теперь, что бог есть?

- Хочешь его увидеть?

- Х-хочу, - машинально пробормотал я.

Внезапно городовой поднес к моему лицу огромный волосатый кулак.

Я молчал, глядя на грязный, пахнувший солеными огурцами кулак. Городовой держал его у самых моих бровей, закрыв от меня весь свет.

- Что это? - спросил он грозно.

Я не знал, как отвечать. Городовой закричал:

- Я спрашиваю, что это?

- Б... бог, - испуганно выговорил я.

- То-то же... Я тебе покажу, бога нема! Ишь интильгенты!

Городовой дал мне подзатыльник, и я помчался что было духу к Ваське.

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Миновала зимушка-зима; отсвистели вьюги, растаяли надоевшие за зиму, покрытые копотью серые равнины снега в степи за поселком.

По крутым склонам каменного карьера снежной россыпью, белым кружевом цвели заросли дикого терна.

Чуть подальше, где спускались к речке еще не зазеленевшие огороды, за низкими заборами отцветали абрикосы, вишни, сливы. Земля под ними была усеяна душистыми лепестками. В густой листве сиреневых кустов звенели синицы, пели зяблики, порхали щеглы. От речки доносилось кваканье лягушек, с утра до ночи звучал их разноголосый хор. Не было сил удержаться - манило в степь.

С весной пришла к нам радость - вернулся отец.

Всю зиму он скитался где-то по рудникам: искал работу, да напрасно.

С тех пор как отцу выдали «волчий билет», его нигде не принимали. И что это был за билет? Куда отец не придет, ему говорят: «Проваливай. Хорошо «Марсельезу» поешь, пойди еще попой».

Так и воротился отец ни с чем, худой, бородатый. Пиджак на нем был драный, а сапоги ношеные-переношеные, какие-то рыжие, со стоптанными каблуками и без подметок. Если бы отец не улыбнулся, входя, мы с мамкой не узнали бы его.

Гостинцев отец не привез.