Позднорожденные. Том 3

— Все хорошо! Хорошо! Это царапина! Ц-царапина! — запричитал Джон, и Софи очень испугалась. О, Господи, все плохо. Все очень плохо. Только теперь боль начала добираться до нее. Оглушающая, яркая, невыносимая. Софи застонала.

— Больно, — прошептала она, захлебываясь собственным дыханием как водой. Прижала руку к животу. Джон ведь, наверное, не знает, где ей больно. Надо показать! Надо посмотреть что там!

Софи приподняла голову, и слезы чистого ужаса брызнули из глаз. Ее роба на боку уже вся промокла от крови.

— Мне больно! — всхлипнула Софи.

Джон рванул ее робу и зажал рану. Софи накрыла волна оглушающей боли. Она закричала. Может быть, только в своей голове. И все померкло.

В это утро Эльтан проснулся очень рано. Его дом в Кайрине был за городом, в элитном квартале, где жили одни знаменитости, вечно скрывающиеся от папарацци. Дом стоял на холме в окружении густых зарослей акаций. Из панорамных окон, которые после изобретения и распространения квадрокоптеров большей частью времени были зашторены наглухо, открывался красивый вид на долину.

Сегодня утром Эльтан раскрыл шторы и жалюзи.

Кайрин в долине еще спал. Уже потухли ночные огни, но утро еще не вступило в права. День пошел на убыль, осень все явственнее ощущалась в воздухе.

Он посмотрел на город пару минут. Он ненавидел его всей душой. Язва на теле земли, скопище змей. Уродливый муравейник, ощетинившийся в небеса острыми клыками небоскребов, пожравший земную твердь бесконечными линиями метро.

Он помнил его другим: гордым и чистым, звенящим колоколами, с голубями в небе, усыпанным лепестками роз, по которым Сильвин, невеста короля ступила в город.

И пылающим, залитым кровью, заваленным трупами людей — он тоже его помнил.

Кто-то из них заронил яд в Кайрин. Сделал его таким: гадкой алчной червоточиной зла на теле планеты.

Эльтан запахнул шторы и пошел одеваться. Сегодня был важный день. Он собирался спасти Линара и проявить непокорность людям впервые со дня подписания Согласия о Землях.

Эльтан со стыдом понял, что боится. Три с лишним сотни лет он давил в себе гордость, приучал себя к покорности и терпел, терпел, терпел.